Смеясь, старый плотник слез с бедарки, привязал вожжи, пустил коня вперед, а сам шагал теперь с боку подводы, на которой ехали Миша и Гаврик. Взгорьем дорога уходила в степь. Вправо, за нагромождением округлых холмов, впадин, котловин и котловинок, показалась речка Миус. Отсюда она казалась похожей на детский рисунок, на котором синими красками нарисована не то вода, не то капризно извивающийся дым или закрученный в кольца пушистый ус.
Иван Никитич и ребята, разговаривая о своей родной речке, невольно вспомнили шутливый рассказ о том, почему она называется Миусом… Когда-то извилистым правобережьем, приречной равниной, один из запорожских атаманов вел свое войско против турецких захватчиков. В это ясное утро атаман был хмур, задумчив. Может, он устал от бесконечной походной жизни? А может, предстоящая встреча с врагом заставляла призадуматься: а не будет ли эта лихая сеча последней для атамана?. Но, присмотревшись к причудливо извивающейся речке, он добродушно рассмеялся и, крутя курчавый длинный ус, сказал: «Хлопцы, бачьте, — вьется, як мий ус!»
— Мий ус, Миус! Так и повелось, — с ласковой усмешкой говорил ребятам Иван Никитич. По его усмешке никак нельзя догадаться, верит он в рассказ или нет. Но одно ясно было для ребят, присматривающихся к старому плотнику, что этот рассказ ему нравится и за его нехитрым содержанием он видит что-то другое, что важнее и для него и для притихших ребят.
— Только в том ли дело, ребята, что наша речка похожа на кучерявый ус?.. А, может быть, атаман этот знал ее с другой стороны?
Держась за распорку возилки, Иван Никитич смотрел не то на дорогу, не то на свои легко шагающие ноги.
— Не забывайте, что гонимые помещиками и царевыми слугами, люди за Миусом находили убежище. Не широка речка, а руки у них коротки были достать то, что было на этом берегу.
Слушая Ивана Никитича, ребята смотрели на рыжую пойму, по которой между белобоких холмов извивался Миус, убегая к азовским берегам.
Миша радовался, что вот эта холмистая степная земля давала приют гонимым людям, что Миус вставал крепостью на пути царя и помещиков.
За Миусом острый глаз Гаврика видел столбы силовой линии, идущей из Донбасса. Эти столбы в его живом воображении стали всадниками, вытянувшимися в бесконечно длинную цепь. Конечно, это была запорожская конница. И, не видя артиллерии, танков, Гаврик сожалел об этом: ведь тогда можно было бы по тем, кто гнался за подневольными, ударить раз-другой из дальнобойных или пустить из засады несколько танков.
…Дорога уже поднялась на бугристую вершину водораздела между Миусом и Самбеком. Левее завиднелись высоты Самбека — место совсем недавних кровавых схваток с фашистами. Меж холмами стеной вставали темносерые, высохшие сорные травы. Все чаще попадались теперь желтые круглые рытвины, следы разорвавшихся бомб и снарядов. С боку проселка валялись простреленные и на месте прострела густо поржавевшие каски, пулеметы без колес и колеса без пулеметов. Спутанная колючая проволока лежала ворохами и под набегающим ветром извивалась, как живая. На высоченной фашистской пушке, устремленной и степное примиусское и присамбекское небо, каркала ворона…