В доме Зубриковых мать Юрки уже несколько дней сердито доказывала отцу, что он всю жизнь был неумным, безвольным человеком и они с сыном всегда из-за него переносили трудности. Зубрикова посылала мужа в район.
— Ты докажи ответственным, чтобы людей с насиженного места не снимали. Птице, и той гнездо не разоряют, — повторяла Зубрикова.
Первые дни грузноватый, немного плешивый, чуть прихрамывающий Зубриков молча выслушивал жену, а сам укладывал в узлы одежду, готовясь вернуться на Урал, к своим родственникам… А когда жена начала ругать и всех его родственников за нерасторопность и нераспорядительность, он побледнел, сердито развязал узлы, пораскидал одежду и на все укоры жены со злым хладнокровием отвечал:
— Ага, а ты сама поезжай в район и найди там тех ответственных товарищей, что единоличное дело ставят выше колхозного. Мои родственники знают, что таких трудно найти… Поезжай. Там и скажешь, что ты перелетная птица… и разорять твоего гнезда не положено… А обо мне не беспокойся: перейду жить в поселок, туда, где все живут.
Юрке надоело слушать споры отца с матерью, и он ушел на улицу. За терновыми кустами, в яме, он заметил скучающего Алешу Кустова. Подошел к нему и сразу догадливо заговорил:
— Ты смотришь туда, — указал он на землянку Мамченко, где теперь ребят было больше. — Собираются в поход за сибирьками… к Песчаному кургану.
— Откуда знаешь? — спросил Алеша.
— Сашка и Васька прибегали за мной и за тобой. Мама выгнала их. Нет у меня такой одежды рваной, чтоб сибирьки рубить и на плечах носить их.
Забрасывая рыжий чуб на затылок, Юрка поиграл застежкой «молния» на своей бежевой курточке.
— Юрий, а, может, пойдем в поход с песнями. Я все песни знаю от начала до конца. У меня поддевка старая: я понесу сибирьки и за тебя и за себя! — оживился Алеша.