— Господин Октав, — робко, но решительно промолвил юноша, — если черные вздумают скрыться, подымите меня тотчас. Я обязался перед нашей общиной не упускать их из виду.
— Не беспокойся, друг, — с усмешкой ответил тот. — Ночью они не сделают попытки к бегству. Ваши ночи — это не то, что в Европе... Да они и не дураки, чтобы идти навстречу гибели и попасть в лапы хищному зверю. А вздумай они бежать, поверь, ты их и днем не укараулишь — путь-то ведь еще далек.
— Ну, днем это им будет не так легко сделать, — сжимая ружье, возразил Питер Мариц с таким выражением, что собеседник его невольно улыбнулся. — Конечно, было бы жалко, но... я свой долг исполню...
— Да, — задумчиво произнес Октав, — ты выполняешь свой долг и сжимаешь ружье, зулусы выполняют свой долг и сжимают в руках свои ассагаи, а англичане, также выполняя свой долг, направляют тем временем пушки и на вас и на них. Веселая картина, нечего сказать!.. Ну, да что толковать. Слова, к несчастью, до поры до времени бывают бессильны. Люди учатся на фактах, а за фактами дело не станет.
Прозрачная вода источника манила к себе. Путешественники напились, потом принялись мыться. Когда Октав засучил рукава своей синей холщовой блузы, Питеру Марицу бросились в глаза широкие темно-багровые рубцы, кольцами охватывающие его могучие руки повыше кистей. Сердце его сжалось болью и каким-то неясным страхом.
— Что это у вас, господин Октав? — невольно вырвалось у него. Но тут же краска залила все его лицо: он испугался нескромности своего вопроса.
Лицо среброголового великана нахмурилось, в глазах мелькнул мрачный огонек.
— Французские украшения... — проговорил он мрачно. — Браслеты... Они были в моде в Париже в 1871 году.
— Простите, ради бога, господин Октав... — в замешательстве пробормотал юноша.
Но тот прервал его и вдруг громко расхохотался, так что зулусы невольно обернулись.