— Да, дружок, в Европе, недалеко от тех мест, откуда родом твои предки, голландцы. Это было во Франции. В "прекрасной" Франции... Слыхал ты что-нибудь про эту страну?
— О да, теперь я понимаю! Мне учитель наш рассказывал, что Франция недавно воевала с немцами[4]. Так это вас немцы, стало быть, изрешетили? Теперь я понимаю...
— На этот раз ты, парень, ошибся. Изрешетили-то меня все-таки именно французы.
— Стало быть, вы, господин Октав, немец?
Тот снова расхохотался.
— Опять ты ошибся. Я француз, чистейший француз.
— И сражались с французами?
— А сражаться — сражался с французами. Что правда, то правда. И сражался, по правде говоря, неплохо...
— Но ведь вы сказали, что это были дикари, белые дикари... Я ничего не понимаю! — воскликнул Питер горестно, в сильнейшем замешательстве. — Разве белые дикари бывают? Среди французов есть дикари?.. Вы шутите надо мной, господин Октав... Из-за чего француз стал бы с французом же сражаться? Вы шутите!
— Ты парень смышленый, пожалуй, я объясню тебе, из-за чего, и ты поймешь, что я с тобой не шучу, — сказал Октав, и лицо его вдруг сделалось строгим. — Если один француз занимает дворец, ест на золоте и серебре, ничего не делает, катается на дорогих лошадях и распоряжается десятками и сотнями работающих на него слуг, а другой француз живет в собачьей конуре и по десять-двенадцать часов в день проводит на работе в подземных шахтах, вот как здешние кафры — в алмазных копях, и питается со своей семьей впроголодь, а потом его вдруг, здорово живешь, отрывают от семьи и посылают на убой черт знает ради чего, на какую-нибудь дурацкую и подлую войну, — то рано или поздно между этими двумя французами и произойдет сражение. Понял? Одному надоест все работать, работать и голодать, а другому не захочется расстаться со своей великолепной праздной жизнью. Вот они и подерутся... А дикарем я называю этого ошалевшего от бездельной жизни француза, который готов весь свет, все человечество истребить, только бы удержать в своей власти все эти дворцы и драгоценности.