В течение ночи он несколько раз просыпался, прижимал девушку к себе и ласкал. Во сне она была теплой и уступчивой. Он отваживался закатывать подол рубашки ей на грудь и проводить ладонью по ее телу, ощущая его фасон. Она не просыпалась, и это придавало ему смелости. Он только ласково трогал ее, следовал линиями тела, пока не узнал, где у нее самая нежная кожа, где формы пышнее и где начинаются волосы на лобке.
Но вот о чем он не знал, так это что она спала лишь наполовину, наслаждаясь его ласками, и никогда не шевелилась, чтобы только не спугнуть его. Однажды эти ласки настолько распалили ее, что она чуть не испытала оргазм. В другой раз он отважился прикоснуться к ее ягодицам членом, однако дальше этого не зашел.
С каждой ночью он действовал все смелее, удивляясь тому, что она не просыпается. Страсть его была постоянна, а Марта все время пребывала в таком возбуждении, что упивалась своей способностью не показывать этого. Джон стал еще отчаяннее и научился вставлять член между ляжек девушки, где он осторожно им двигал взад-вперед, не проникая в нее непосредственно. Наслаждение его при этом бывало настолько сильным, что он начал понимать влюбленных этого мира.
Распалившись после стольких ночей воздержания окончательно, он позабыл все правила приличия и взял полуспящую Марту как вор. Вторгаясь в нее, он был удивлен, услышав, что она возбужденно постанывает.
Ни в какую армию он не пошел. А Матильда[34] удовлетворяла теперь обоих своих любовников: Пьера днем, Джона — ночью.
Мануэль
У Мануэля были некоторые своеобразные пристрастия, из-за чего семья отказалась от него, и он зажил жизнью богемы на Монпарнасе. Когда он не был поглощен своими эротическими наклонностями, Мануэль превращался в астролога, в замечательного повара, в пылкого спорщика и человека, которого просто приятно повстречать в кафе. Однако ни один из этих талантов не был в состоянии отвлечь его от его наклонностей. Рано или поздно, но он должен был расстегнуть брюки и явить миру свой замечательный член.
И чем больше при этом собиралось зрителей, тем лучше. И чем изысканней была публика, тем еще лучше. Оказываясь в компании художников и натурщиц, он выжидал, когда все слегка напьются и оживятся, и раздевался донага. Лицо аскета, мечтательные глаза поэта и стройная фигура монаха настолько не вязались с его поведением, что все бывали потрясены. Если от него отворачивались, он ничего с этого не имел. Если же за ним хотя бы недолго наблюдали, он приходил в транс, лицо его румянилось, и скоро он уже катался по полу и извивался в оргазме.
Большинство женщин уходили от него. Ему приходилось упрашивать их остаться, прибегая ко всевозможным уловкам. Например, он работал натурщиком и старался получить работу у художниц. Однако то состояние, в которое он приходил, позируя перед женщинами, вынуждало их мужей выставлять его за дверь.
Если его приглашали на вечеринку, он прежде всего старался остаться с какой-нибудь из женщин наедине в пустой комнате или на балконе. Там он спускал брюки. Если женщина выказывала некоторый интерес, он приходил в экстаз. Если же она оставалась равнодушна, он бежал за ней с воздетым членом и возвращался к остальным в надежде вызвать в собравшихся любопытство. Внешне он красотой не отличался и весьма плохо вписывался в компанию. Поскольку член его никак не вязался с серьезным до религиозности видом хозяина, то казался еще более доминирующим — почти самостоятельным существом.