— Когда я гляжу на бухту Тихую теперь, пятнадцать лет спустя, мне кажется, что я и не покидал ее, — сообщает Визе. — Так же чернеет Рубини-Рок; так же проплывают по зеркальной поверхности бухты белые льдины. Даже айсберги — и те как-будто те же. А этот неугомонный крик птиц, на базаре, — он так напоминает мне тот, который я изо дня в день слышал пятнадцать лет назад. Кажется, точно все это происходило еще вчера, точно между этими „вчера“ и „сегодня“ нет никаких пятнадцати лет. Наверное вот сейчас ко мне подойдет Пинегин и скажет:
— Владимир Юльевич, пойдем стрелять птиц к ужину!
Я пробуждаюсь. Да, все-таки эти пятнадцать лет были! Пинегина в Тихой нет. Он сейчас на Ново-сибирских островах, этот неугомонный полярник. А радиостанция? Красный флаг на корме „Седова“? Нет, все ново. И только базальт Рубини-Рок так же угрюмо неподвижен…
На поперечной перекладине исцарапанного медвежьими когтями второго креста вырезано:
И. А. ЗАНДЕР
Зандер умер от цынги. Он, зная даже, что ему грозит смерть, отказался есть спасительное медвежье мясо.
…Самые сильные, лучше всех перенесшие полярную ночь, вынесли умершего.
Труп лежал на носилках, сделанных из старого паруса и весел.
— Мы не могли позволить себе роскошь похоронить Зандера в гробу. У нас не было топлива. Каждый кусок дерева на „Святом Фоке“ был дороже золота. Тело Зандера положили на собачью нарту и медленно двинулись к мысу, носящему теперь имя Седова.
Со „Святого Фоки“ раздался прощальный салют из китобойной пушки.