Оба зверобоя были приведены со спардека в салон и подвергнуты перекрестному прокурорскому допросу. Каждый вытаскивал из тайника памяти и пускал в оборот знакомые иностранные слова. Допрашивали на всех европейских языках сразу.
— Фатер — кок, — гордо говорит оживившийся после рюмки коньяка молодой.
— Папашка его значит кок, — объясняет Московский.
— Фрекен Гукер ленд, — хвастает советским достижением перед сыном кока Громов.
Эта тарабарщина должна обозначать, что на острове Гукера живет советская женщина. Но норвежцы каким-то чудесным образом понимают. На лицах обоих стопроцентное недоверие.
— Рошен фрекен Гукер ленд? — тянут они, ставя рюмки на стол. — Hay, нау.
— Так, так, — обличает их Журавлев, — нашего зверя бьете. Усы-то нашего морского зайца на рее висят.
К всеобщему удовольствию норвежцы встают и прикладывают руки к сердцу, раскланиваются с очаровательными улыбками.
— Эх, взять бы вас за ласты, милые! — негодует Журавлев.
— За что? — вступается за норвежцев Петров. — Морские пролетарии. Шкипера куда потащат, туда и плывут.