Резцов сдержал усилием воли волну бешенства, подступавшую к горлу, и заговорил-опять спокойно:
— Во-первых, брось всякие эти «благородия». Забудь, что я твой начальник. Говорю тебе — мы товарищи, Во-вторых, если боишься, значит, не понял. — И Резцов вдруг переменил тон, с деланным весельем ударил по плечу Незамая, достал из буфета бутылку коньяку, налил два стакана и один из них поднес матросу.
— Выпьем, брат! Легче будет говорить!
И чокнулся с водолазом.
От угощенья, по понятию Незамая. нельзя было отказаться. И после трех-четырех стаканчиков крепкого коньяку беседа пошла по иному. И даже как-то незаметно стерлась та крепкая грань, которая всегда отделяла офицера от матроса.
А когда бутылка подходила к концу, а на столе появилась другая — и самое дело представилось уже в совершенно других тонах: стоит только рискнуть, а барин во какой ловкий — он поможет, в случае чего, вывернуться… А Резцов между тем говорил:
— Тут, брат, дело чистое. На ять! Главное, чтоб начальство не пронюхало- жадное оно до денег. И сейчас дело по своему обкургузит.
— Правильно! — подтвердил Незамай заплетающимся языком. — Начальство известно уж… Дошкурит…
— Американцев мы обдерем, — продолжал Резцов. — За указание тысяч двадцать, а то и тридцать возьмем. Пятерку тысяч тебе, а остальные мне. Ха! Ха! Ха! Здорово?
У Незамая даже дух захватило от такой суммы. Пять тысяч! Куда их девать-то?! И он блаженно помотал головой; мысли начинали мешаться: то выскакивала бритая американская морда с громадными пачками денег, то появлялся остов погибшего корабля, из которого выглядывала черноглазая Ганна, сидевшая на стальном сундуке. И смеялась, и кивала ему…