Мы плыли на большом парусном судне. Команда состояла из Расмуса Ольсена (так звали моего друга), лоцманского юнги и меня.
Однажды на рассвете мы вышли в открытое море, чтобы ловить макрелей.
Слабый ветерок с берега не мог разогнать тяжелый туман, окутывавший шхеры и голые скалы.
Вокруг нас с хриплым тревожным криком летали чайки, пронзительными голосами перекликались ласточки, а касатки, словно смеясь над кем-то, выкрикивали своё 'клик, клик!'.
Серо-свинцовое море было спокойным, и только изредка его застывшую гладь разбивал чистик, нырок или стонущий тюлень.
Расмус сидел у руля, а юнга то и дело перебегал с носа на корму, с кормы на нос.
Мой друг Расмус Ольсен был высокий, широкоплечий человек. Лицо его - загорелое, обветренное - казалось простым и добродушным, но во взгляде его серых умных глаз было что-то строгое и пристальное. Так смотрит человек, который привык встречать в жизни опасности.
Когда он сидел - огромный, коренастый - на корме, в своей зюйдвестке, натянутой на самые уши, в широкой серожелтой куртке, окутанный утренним туманом, казалось, что это не обыкновенный человек, а викинг, появившийся, как привидение, из старинных легенд.
Правда, викинги не курили табака, а Расмус Ольсен пользовался им в своё удовольствие.
- Ветер совсем слабый,- сказал Расмус, поглядывая по сторонам и извлекая из глубокого кармана маленькую, дочерна обкуренную глиняную трубку.- Берестяную лодочку и то не перевернёт... Вчера вечером, на закате, облака какой ветер сулили! А сейчас и зюйдвесткой ветер не собрать, не то что парусом!