Далѣе по дѣлу видно, что когда до Реброва дошли слухи, что Вавиловъ хочетъ ограбить и убить купца Живарева, то спрошенъ былъ объ этомъ крестьянинъ Аѳанасій Герасимовъ Востряковъ, который, подтверждая намѣреніе Вавилова совершить означенное преступленіе, объяснилъ, между прочимъ, что въ разговорѣ Вавиловъ ему передалъ, что Розановъ и Козыревъ участвовали въ покушеніи на убійство одной еврейки въ Пречистенской части (Баратъ живетъ дѣйствительно въ этой части), и что онъ, Вавиловъ, ударилъ ее чѣмъ — то по головѣ, а когда она закричала, то товарищи его убѣжали, а онъ былъ пойманъ.

Это показаніе, сказано въ обвинительномъ актѣ, какъ сходное съ обстоятельствами дѣла, не можетъ не заслуживать уваженія, несмотря на то, что Вавиловъ и въ виду его не сознался. Кромѣ того онъ подлежитъ преслѣдованію за буйство, произведенное имъ иъ Серпуховскомъ частномъ домѣ, сопровождавшееся разными ругательствами и отбитіемъ двери и запоровъ у камеры, въ которой онъ содержался, и за оскорбленіе дѣйствіемъ полицейскаго унтеръ — офицера Зелегсона, котораго онъ, схвативъ за горло, сталъ было душить, когда Зелегсонъ, но приказанію начальства, хотѣлъ войти къ нему въ камеру. То и другое преступныя дѣянія, предусмотрѣнныя 38 и 31 ст. уст. о нак., нал., мир. Суд., подтверждаются въ настоящемъ дѣлѣ составленнымъ о поступкахъ Вавилова полицейскимъ актомъ и показаніями свидѣтелей полицейскихъ офицеровъ Жульенъ, Леркамъ и унтеръ — офицера Ивана Эльвигъ.

На вопросъ предсѣдательствующаго, подсудимый отвѣчалъ, что онъ не признаетъ себя виновнымъ въ покушеніи на убійство, такъ же какъ и въ оскорбленіи дѣйствіемъ полицейскаго служителя; въ произведеніи же буйства онъ призналъ себя виновнымъ отчасти.

Судъ приступилъ къ допросу свидѣтелей.

— «Что мнѣ сказать?» отвѣчала на вопросы предсѣдателя потерпѣвшая отъ преступленія еврейка Баратъ. — «Они вошли ко мнѣ — это было въ часъ дня. Я спрашиваю, что вамъ угодно? Тутъ меня и ударили. Но я не обижаюсь теперь….Боли у меня нѣтъ, и я, благодаря Бога, выздоровѣла совсѣмъ. Они вошли двое вмѣстѣ», продолжала Баратъ, чрезвычайно взволнованная, на вопросы товарища прокурора, — «одинъ сѣлъ на стулъ, а другой на диванъ. Только что я успѣла спросить, что вамъ угодно? меня сейчасъ и ударили въ голову. Ударилъ тотъ самый, который сидѣлъ на диванѣ — это былъ онъ (Баратъ показала на подсудимаго); другой, что сидѣлъ на стулѣ, былъ бѣлокурый, высокій, съ большою бородой. Всего мнѣ два удара нанесли, но чѣмъ, я не помню. Я очень испугалась и закричала. И теперь не могу безъ ужаса объ этомъ вспомнить (съ Баратъ сдѣлалось дурно).

— «Вотъ какъ это дѣло было», началъ свое показаніе подсудимый Вавиловъ. — «Въ 1864 году, по поводу подозрѣнія въ кражѣ, я былъ посаженъ въ тюрьму. Въ одной камерѣ со мной сидѣлъ Розановъ, тутъ я съ нимъ и познакомился. Къ Розанову ходилъ иногда, тоже сидѣвшій въ тюрьмѣ, но только въ другомъ корридорѣ, Козыревъ. Я и Козырева видѣлъ. Вскорѣ я былъ освобожденъ отъ заключенія, освободили послѣ этого и Розанова. Съ Розановымъ я хаживалъ къ Козыреву, онъ жилъ въ Грузинахъ; случалось, гуляли съ нимъ, пьянствовали вмѣстѣ. Розановъ съ нимъ дружбу водилъ, и они часто другъ у друга бывали. Придешь, бывало, къ Розанову, либо у него Козырева застанешь, а то коли нѣтъ дома, у отца его спросишь, гдѣ молъ онъ: «Да вотъ, скажетъ, тутъ недалеко, пошелъ къ Козыреву». Такъ мы съ нимъ и водили компанію завсегда, и Розановъ у меня бывалъ тоже; Козыревъ, правда, только встрѣчался, а самъ не ходилъ ко мнѣ. Только вотъ 19‑го августа они пришли ко мнѣ оба; жена моя дома была. Посидѣли это мы, поговорили, чайку, всдочки выпили. Они пораспрощались да и говорятъ, чтобъ я проводилъ ихъ. Я вижу, что они что — то хотятъ сказать, да при женѣ боятся, словно какъ что тайное у нихъ есть. Ну, я и пошелъ съ ними. Въ это время ужь я занимался у г. Реброва по сыскной части. Только пошли мы и сѣли на Никитскомъ бульварѣ на лавочкѣ. Они мнѣ и говорятъ, что есть у нихъ на примѣтѣ одна еврейка, которую можно ограбить. Я сейчасъ сталъ спрашивать, когда они пойдутъ на убійство. Они мнѣ и говорятъ: тогда отъ насъ узнаешь, когда пойдемъ на дѣло. А еще Козыревъ мнѣ сказалъ: говорятъ, молъ, что «ты у Реброва занимаешься, такъ неравно все разскажешь». Такъ они мнѣ о днѣ ничего и не сказали. Потомъ я сталъ ихъ спрашивать, гдѣ эта самая еврейка живетъ. Они мнѣ сказали, что недалеко отъ моей квартиры, я и подумалъ, что это должно — быть въ Арбатской части. Черезъ два дня они опять обѣщались придти. Въ этотъ же день я донесъ г. Реброву, что такія — то лица собираются убить еврейку — закладчицу. Онъ мнѣ приказалъ слѣдить за этими людьми и хорошенько разузнать, гдѣ это должно случиться. Черезъ два дня мы увидѣлись, я сталъ ихъ разспрашивать, но узналъ только, что еврейка эта живетъ одна со старикомъ мужемъ, что въ квартиру ея входъ съ улицы и изъ галлереи направо дверь. Я передалъ объ этомъ г. Реброву. Онъ мнѣ сказалъ, что обошелъ всю Арбатскую часть и нигдѣ не нашелъ такого дома, какой я ему описывалъ. Поэтому г. Ребровъ велѣлъ еще больше слѣдить за Розановымъ и Козыревымъ и даже войдти съ ними въ компанію, чтобы лучше разузнать дѣло. Дня черезъ два я опять видѣлся съ ними и опять ничего не узналъ ни о времени, ни о мѣстѣ, какъ ни старался. Только вечеромъ Розановъ ко мнѣ приходитъ и даетъ долото: «ты, говоритъ, возьми долото, а то, можетъ, придется ящики, либо сундуки вскрывать: завтра дѣло дѣлать будемъ». Я это долото взялъ, они же себѣ купили двѣ гирьки: одну фунтовую, другую двухфунтовую. Я боялся, какъ бы мнѣ не пришлось за это отвѣчать, пришелъ къ г. Реброву и говорю, что я откажусь, если мнѣ не дадутъ полицейскихъ. Онъ меня успокоилъ, сказавъ, что онъ не прозѣваетъ и что теперь уже отказываться нельзя, такъ какъ онъ донесъ объ этомъ оберъ — полицеймейстеру. «Иди, говоритъ, смѣло, только извѣсти полицію, если о чемъ узнаешь». Ну, я такъ и рѣшилъ, что ужь нужно до конца открывать. Утромъ это, часовъ въ 10‑ть, пришли они ко мнѣ, я, это, чтобы дать знать полиціи, вызвался за водкой сходить. Сбѣгалъ я въ кабакъ: вижу, никого полицейскихъ нѣтъ; никто за мной не слѣдитъ. Что, думаю, дѣлать: вернулся къ нимъ. Гдѣ я въ домѣ жилъ, тамъ квартира внаймы отдавалась, я ее и показывалъ, — эта должность на мнѣ лежала. Въ это самое время жильцы пришли смотрѣть, я очень обрадовался, думаю, время пройдетъ, пока полиція подойдетъ. Только показалъ я квартиру и самъ скорѣе бѣжать въ будку. Въ будкѣ я засталъ унтеръ — офицера Ивкина, онъ сидѣлъ съ любовницей, чай пилъ. Я ему сказалъ, чтобъ онъ предупредилъ надзирателя. Онъ что — то проворчалъ, но я долженъ былъ скорѣе домой бѣжать, чтобы меня не заподозрили въ измѣнѣ. Только вотъ проходитъ полчаса — полиціи нѣтъ; проходитъ часъ — полиціи все нѣтъ. Я опять сталъ безпокоиться. Говорилъ мнѣ Розановъ, что онъ наканунѣ набивался этой еврейкѣ шубу заложить, такъ она ему сказала, чтобъ онъ приходилъ до 4 часовъ, не позже: шабашъ что ли послѣ будетъ у нея или какой — то тамъ праздникъ, только позже 4‑хъ часовъ уже ей нельзя будетъ. Я и хотѣлъ добить какъ — нибудь до 4‑хъ часовъ. Но они говорятъ: пора идти. Мы и пошли. Дорогой, чтобы провести время, я предложилъ зайти въ кабакъ. Тутъ, когда мы въ кабакѣ были, зашли два городовые и посмотрѣли еще такъ на насъ. Я думалъ, что г. Ребровъ знаетъ, что мы на дѣло идемъ. Но эти городовые только посмотрѣли на насъ и ушли. Дорогой на бульварѣ мимо насъ опять прошли двое городовыхъ. — Посидѣли мы на лавочкѣ. Я вижу, что полиція не идетъ, и сталъ я опять ихъ звать на квартиру ко мнѣ водку пить. Они пошли, по дорогой о чемъ — то шептались. Только Козыревъ и говоритъ: «иди Аѳанасьевскимъ переулкомъ, народу меньше». Пошли. Подхожу я это къ дому Малютина, вдругъ Розановъ скрылся. — Куда Розановъ пошелъ? спрашиваю я. «А это, говоритъ, тотъ самый домъ, гдѣ мы будемъ дѣло дѣлать. Розановъ кашлянетъ — тогда мы и пойдемъ». И точно Розановъ кашлянулъ. Я, чтобы предупредить какое — нибудь несчастіе, побѣжалъ поскорѣе впередъ. Вхожу — Розановъ сидитъ на стулѣ, у него въ рукѣ трость, а къ рукѣ привязана гирька. Я это сѣлъ на диванъ, а Козыревъ за дверью остался. Только мы стали съ еврейкою разговаривать, Козыревъ бросился изъ — за двери и ударилъ еврейку въ голову двухфунтовою гирькой. Я вскочилъ и поднялъ руку, чтобъ отклонить ударъ. Потому она, можетъ — быть, и думаетъ, что я нанесъ ей ударъ. Они видятъ, что я противъ нихъ, сейчасъ же бросились бѣжать; тутъ поднялась въ домѣ тревога, я испугался и тоже побѣжалъ. Но пробѣжавши немного, я уже пошелъ по бульвару шагомъ. Тутъ подходитъ ко мнѣ какой — то господинъ и говоритъ: «не вы ли у насъ сейчасъ въ домѣ были? пойдемте со мной». Меня привели туда, тутъ народу было много, я изъ рукава долото и вынулъ при всѣхъ, закричали это всѣ, пришелъ квартальный, с, вязали меня. Онъ это мнѣ говоритъ: «ты разбойникъ, душегубъ, сознавайся лучше». Потомъ слѣдователь пріѣхалъ, полицейскій врачъ. Стали это рану осматривать у еврейки. У нея такъ ссадина на головѣ была. Врачъ ничего самъ не смотрѣлъ, а что ему слѣдователь продиктовалъ, то онъ и писалъ. Вотъ все какъ было, гг. присяжные. Кто же будетъ разсказывать полиціи, что онъ идетъ на преступленіе? Гдѣ—жь моя виновность, когда я самъ впередъ разсказалъ, что будетъ? — Меня сначала посадили, продолжалъ далѣе подсудимый, потомъ г. Ребровъ на поруки взялъ меня: свободу мнѣ дали, чтобы розыскивать Розанова и Козырева[1] ). Только въ это время встрѣтился я съ Аѳонькой желѣзникомъ — такъ у насъ прозывался этотъ Востряковъ, что вотъ сюда вызванъ свидѣтелемъ. Онъ — этотъ Востряковъ — старымъ желѣзомъ у Спасской заставы торгуетъ. Вмѣстѣ съ Востряковымъ попался и Борисъ Васильевъ, гробовщикъ. Мы всѣ втроемъ и пошли въ трактиръ. Меня Востряковъ и сталъ спрашивать, какъ это я на свободѣ: онъ, значитъ, зналъ, что я попался. Я ему и сказалъ, что я бѣжалъ изъ — подъ стражи, чтобы, значитъ, скрыть, что я отпущенъ для розыска. Онъ тутъ меня сталъ разспрашивать, какъ это дѣло было. Я ему все разсказалъ да всю вину — то на себя и принялъ. Послѣ этого и Востряковъ сталъ разсказывать. «Вотъ, говоритъ, знаю я у Серпуховскихъ воротъ купецъ одинъ живетъ, старый, Живаревъ прозывается. Дѣло, говоритъ, тутъ большое можно сдѣлать: онъ, говоритъ, одинъ остается, когда жена въ городъ уѣзжаетъ, въ лавку: убить можно». Послѣ этого разговора Востряковъ, какъ я послѣ узналъ, встрѣтился съ своимъ знакомымъ, Ѳедоромъ Никитинымъ, онъ въ Рогожской части живетъ, тоже по сыскной части занимался. Востряковъ ему и разсказалъ про нашу встрѣчу и про самый этотъ разсказъ о Живаревѣ. А Ѳедоръ ему и говоритъ: «Смотри, онъ вретъ: онъ самъ по сыскной части занимается, онъ отпущенъ розыскивать Розанова и Козырева. Онъ донести можетъ на тебя, ты лучше упереди его». Востряковъ такъ и сдѣлалъ и разсказалъ г. Реброву, будто я хотѣлъ убить купца Живарева. Меня арестовали, сидѣлъ я тутъ въ Якиманской части, сторожъ принесъ намъ водки, мы и перепились. Г. Ребровъ узналъ это, пришелъ и сталъ у насъ допрашивать, кто купилъ водки. Мы не сказали. Тогда насъ кого въ острогъ посадили, а меня въ Серпуховскую часть, въ секретный нумеръ. Привели это меня, обыскали. Я въ то время пьянъ былъ. Когда шелъ въ нумеръ, наткнулся: ящикъ съ известкой въ нумерѣ стоялъ, — стѣны что ли поправляли — я его опрокинулъ и пролилъ. Тутъ мнѣ за это досталось. За волосы меня отодрали, въ спину наколотили и чтобъ я не бушевалъ, надѣли это на меня горячечную рубашку, обвязали всего клеенкой и посадили въ холодный нумеръ. Въ рамѣ не было стеколъ въ этомъ нумерѣ, ночью смерть холодно, а тутъ жажда страшная, пить хочется. Я и сталъ кричать, чтобы воды дали. «Не околѣешь», отвѣчали мнѣ сквозь дверь изъ корридора. Злость это меня взяла да и пьянъ — то къ тому же. Я зубами сталъ грызть рубашку, высвободилъ руку и сталъ кулакомъ стучать. Дверь была плохая, плохо прибита, она и повалилась. Тутъ пришелъ мушкатерскій унтеръ — офицеръ и хотѣлъ меня бить, я не хотѣлъ даться и въ это время, можетъ, и сдѣлалъ что ему, но тутъ пришелъ другой унтеръ, и я покорился: гдѣжь мнѣ съ двумя сладить? Только лежу я въ нумерѣ, извѣстно непокойно. Слышу въ корридорѣ говорятъ: «вотъ ты посмирнѣешь, у насъ такой квартальный есть, который если кого не поколотитъ, такъ и ночи спокойно не уснетъ». Послѣ этого прошло не много времени, зовутъ меня внизъ. Вхожу, вижу стоятъ человѣкъ двадцать пожарныхъ, квартальный тутъ, дежурный офицеръ, старшій, подстаршій — все начальство на лицо. Тутъ это меня пропустили на кулакахъ пожарные, все равно какъ сквозь строй прогнали, ударовъ полтораста вкатили: какъ еще я цѣлъ остался! Потомъ меня связали. Надзиратель послалъ за кандалами, въ части всего одни кандалы и были, ржавыя, заброшенныя гдѣ—то. Надѣли это мнѣ наручники и кандалы на ноги. Отвели опять въ нумеръ. Наручники были широки, съ одной руки тутъ же съѣхали, а съ другой я послѣ снялъ, какъ пришелъ въ нумеръ. Съ ногъ кандалы я тоже снялъ вмѣстѣ съ сапогами. Тутъ пришелъ этотъ унтеръ офицеръ: «ложись, говоритъ, спать, ковать теперь не будемъ». На другой день заковали тѣснѣе, кузнецъ приходилъ. Въ наручияхъ я только день былъ, а въ кандалахъ и до сего времени, вотъ уже около двухъ лѣтъ, по распоряженію г. оберъ — полицеймейстера, нахожусь. Меня въ секретной камерѣ въ башнѣ содержатъ. За что же я эти наказанія терплю»?

Врачи — эксперты Смирновскій, Корчагинъ, и Гаагъ не нашли никакихъ слѣдовъ раны, нанесенной Баратъ, а потому заключили, что рана не проникла сквозь толщу кожи.

Свидѣтель Шмелевъ подтвердилъ свое показаніе о поимкѣ.

Приставъ Ребровъ объяснилъ, что Вавиловъ, бывъ у него сыщикомъ, занимался маловажными дѣлами, и это дѣло было первымъ важнымъ порученіемъ, которое ему было дано. Далѣе, г. Ребровъ сказалъ, что по признакамъ, разсказаннымъ Вавиловымъ, онъ нашелъ домъ въ Арбатской части и оградилъ этотъ домъ. Но преступленіе совершилось въ Пречистенской части, а наблюдаемый домъ по всѣмъ примѣтамъ только былъ подобенъ дому, гдѣ совершилось преступленіе. «Я слышалъ, сказалъ г. Ребровъ, что Вавиловъ дѣйствительно прибѣгалъ къ будкѣ и сказалъ что — то городовому, но такъ невнятно, что городовой не понялъ».

Городовой Ивкинъ сказалъ, что часа въ два онъ былъ въ будкѣ; къ нему прибѣжалъ Вавиловъ и закричалъ: «Скажи Ивану Ѳедоровичу!» Надзирателя Славышенскаго дѣйствительно звали Иваномъ Ѳедоровичемъ, но Ивкинъ не понялъ словъ Вавилова.