– Как вы изволили сказать? – не разобрав, переспрашивает Иван Николаевич.
– Я думаю, что из Мишеля, может быть, выйдет настоящий артист…
– Артист?! – Иван Николаевич смотрит на Варвару Федоровну, ничего не понимая. – Какой артист?
– Фортепианист… Может быть, даже большой фортепианист! – охотно разъясняет Варенька.
– За что же такая напасть? – недоумевает Иван Николаевич. – Увольте, бога ради увольте, любезная Варвара Федоровна. Нечего сказать, славное дело для Михайлы Глинки! – Иван Николаевич становится серьезным. – Мишель должен стать и будет прежде всего полезным гражданином отечеству, а все прочее – пустое!
Евгения Андреевна поднимает голову от шитья и внимательно прислушивается к тому, что говорит муж.
– Помнишь, душа моя, – обращается к ней Иван Николаевич, – уж не Карповна ли напророчила Мишелю? И придумала старуха: скоморох родился! Я-то полагал, что Мишель в родословные дворянские книги записан, а его – в скоморохи! Как тебе нравится, Евгеньюшка?
Евгения Андреевна улыбнулась, но ничего не ответила и снова склонилась к шитью.
– Я той мыслью ласкаюсь, Варвара Федоровна, – снова отнесся к гувернантке Иван Николаевич, – что Мишель никогда не будет артистом и не может оным стать. Перед ним открыты иные поприща, и к ним Мишель предназначен!
Варвара Федоровна тоже ничего не ответила, только Иван Николаевич теперь окончательно погиб в ее глазах.