– А ты слушай, Михайлушка, слушай-потрудись!
Вот он, родной, как песня, голос.
– Авдотья! – Мишель бросился к ней.
– Не забыл няньку, касатик? Попомнил, свет мой Мишенька!
Глупая нянька! Разве он может ее забыть?..
Они идут вместе, и оттого за́мки и сады музыки становятся Мишелю еще милее. Идут долго, не торопясь, и куда ни придут, Авдотья опять свое:
– А ты слушай-потрудись!..
К чему бы такие Авдотьины слова?.. Спится Мишелю, и новою думою светится его лицо. Но не ведает несмышленыш, что, как океан, безбрежен его будущий путь, и еще не встает в волнении лет тот незримый манящий берег, на который суждено ему первому вступить.
Плыть ему и плыть, все царства музыки мыслью предузнать, а Жар-птицу дома, на родине, добыть и явить миру Русь в ее жар-песнях!