– Как не похожи? – хитро усмехнулся Иван Николаевич. – Сказывал же я тебе, что на театре показан днепровский брег и князь Видостан… – Но тут батюшка вспомнил о делах и с привычной быстротой скрылся в кабинете.
Мишель погрузился в глубокие размышления. Насчет русалок в театре ничего не смыслят. Когда русалка поет, на реке так тихо бывает, что всплеск плотицы слышно. Никогда она под гром да молнию петь не будет – нашли дуру! Когда русалка на заре косы выжимает, струйки, стекая, точно хрусталем звенят. Ну кто же ее на хрустальном троне видел, да еще с гирляндами? Этакий вздор! А насчет небесных гармоний и вовсе уму непостижимо. Никогда еще не слыхал Мишель таких гармоний, чтобы действовали вперемежку с громом и молнией.
И петербургские музыки снова скрылись в волнах мрака, как театральные русалки в Днепре. А ты сиди в Новоспасском и жди у моря погоды. До зимы все еще далеко, и дядюшка Иван Андреевич не едет. Хоть бы письмом известил: ждать его или вовсе не надеяться?
Глава шестaя
Письма от Ивана Андреевича приходят в Шмаково так редко, будто идут из Петербурга пешком.
– Давно бы, ma chère, должно от братца Ивана Андреевича извещение быть, – гадает Афанасий Андреевич, – почитай, с зимы ждем!
Елизавета Петровна наставляет на Афанасия Андреевича черепаховый лорнет и утвердительно кивает:
– Vraiment[13], с зимы…
– А почему же, мать моя, никакого уведомления нет? – допытывается Афанасий Андреевич. – Почему его нет?
Елизавета Петровна снова смотрит в лорнет: