Театр рукоплескал артистам и сочинителям. В ложе Мельгуновых неистовствовал Николаша. Александр Ермолаевич тревожно глянул на сына: «Этакий длинный! Уж и впрямь, не тронуться ли с ним для сохранения жизненных сил в Париж?»
Дремля на ходу, господин Мельгунов вместе с мальчиками сошел в вестибюль. Лакей подал ему шубу.
– Ты готов, Николаша?
Николай Мельгунов застегивал пуговицы на пансионской шинели. А сонный Александр Ермолаевич вопросительно глядел на свою бобровую шапку, которую он держал в руках.
По вестибюлю бегали выездные лакеи с шубами и салопами. Театральные служители гасили одну лампу за другой. Как тени, скользили к выходу последние посетительницы.
– Видел? – привстав на цыпочки, прошептал на ухо другу Глинка.
– Дудки, не поймаешь! – хохотал Николай Мельгунов. – Видел, видел твою музыку!..
– Чудак, – серьезно возразил Глинка, – я и сам ее не видел… А может быть, она только по фойе прошлась, лимонаду выпила и улетела?..
И, наскучив ждать пробуждения господина Мельгунова, Глинка потащил озадаченного друга к выходу.