– Я всегда к вашим услугам, мосье, но вы никогда не будете играть на скрипке! – Однако, поскольку всякое прилежание требует поощрения, господин Бем продолжает: – Впрочем, у вас есть ухо, мосье. Я не говорю «нет», я только желаю сказать, что вы не будете сидеть за первым пультом, но, может быть, вы будете играть когда-нибудь вторую скрипку. Это тоже неплохо, мосье! Надо довольствоваться тем, что дал бог…
Глинка, добродушно выслушав учителя, тоже задает ему привычный вопрос:
– Теперь вы позволите мне заглянуть в ваши клавираусцуги, господин Бем?
– Без всякого сомнения, мосье!..
У первого концертиста представлены в клавираусцугах, пожалуй, все оперы Франции. Едва Глинка раскрывает ноты, как воображение уносит его в Париж, в великолепный зал Большой оперы. Что за беда, если он никогда там не был? Ведь в нотных листах тоже стоят только нотные значки, но какое чудесное свойство им дано! Стоит вглядеться в них, и из нотных кружков все отчетливее проступают живые лица: то юные и прекрасные, то загримированные старостью. Стоит вслушаться в эти волшебные значки – и, как живые, встают люди, звучат их речи и раскрываются души. Такая волшебная сила вселилась в эти ровные, почти одинаковые кружочки, что, глядя на них, Михаил Глинка слышит все: как в страсти пламенеет кровь, как неистовствует порок, как дышит благородство.
Господин Бем читает в это время «Журналь де Сан-Петерсбург». Пожалуй, и первый концертист не смог бы объяснить, почему так теплеют от человеческих чувств нотные значки в клавираусцугах Мегюля, Керубини и даже меньших их собратий. Да ни в одном клавире и нет ни одного слова о том, что случилось когда-то во Франции. Давно погасли последние искры последнего костра французской революции, и господину Бему никогда не приходит в голову, что именно от тех искр зажглись, потеплели и светятся человеческими чувствами нотные кружки французских клавираусцугов. Если в Париже загорелись факелы революции в давнюю июльскую ночь и пала королевская Бастилия, то какое же отношение все это может иметь к музыке? Если восставший народ провозгласил права человека и гражданина и, как знамя, понес по бульварам Парижа «Марсельезу», то какое же отношение это может иметь к опере? Разве Мегюль, встретивший революцию своей оперой «Свержение тирании», не был потом усердным посетителем салона генерала Бонапарта? Разве Керубини, принесший в дар свободному народу своего «Водовоза», не обратился впоследствии к писанию покаянных хоралов и божественных месс?
Господин Бем шелестит страницами газеты. Потом выходит из задумчивости и меняет позу: в холодном Петербурге печи стынут удивительно быстро.
– Dieu soit beni![31] – возвращается к газете господин Бем. В Париже снова цветут лилии Бурбонов. – Что вы рассматриваете, мосье Глинка?
– Клавираусцуг «Водовоза», господин Бем!
Господину Бему смутно помнится, что старика «Водовоза» вывела на оперную сцену Парижа все та же революция, но и он готов простить старые грехи маститому Керубини…