– Строки, Мимоза! – ревнуя о славе своей, тотчас поправил его поэт. – Строки гладки!
– А я говорю именно о звуках! – повторил Глинка.
– Спой сам лучше, коли умеешь! – вдруг обиделся Медведь.
Но в том-то и дело, что преуспевающий воспитанник второго класса Михаил Глинка попрежнему никогда не пел ни песен, ни романсов, ни арий. И никогда не сочинял стихов. Только все пристальнее вслушивался он в музыку и в поэзию да усердно сидел в рисовальном классе над Дианами и Аполлонами.
– «Извольте копировать штрих в штрих!» – ловко подражает ученик наставнику, и упрямая складка ложится у него на лбу. – И все равно не буду!..
А тут еще озадачил Глинку первый концертист Большого театра господин Бем. После рождественских каникул Глинка не бывал на уроках, а когда явился, господин Бем не произнес ни одного из своих обычных приветствий.
– – Здоровы ли вы, господин Бем?
– Но можно ли быть теперь здоровым? – в растерянности отвечал первый концертист. – О, ma pauvre Françe, ma pauvre Françe![33]
В руках у господина Бема была все та же дипломатическая газета «Журналь де Сан-Петерсбург», и старик горестно указывал на сообщения из Парижа.
– Ах да, Лувель! – догадался Глинка. – Есть что-нибудь новое, господин Бем?