– Вот так ифика! – откликнулся Лев Пушкин, склонный к лапидарным обобщениям.
– То бишь – философия нравственная! – подтвердил Михаил Глебов. – Эх, дали бы мне волю!..
Михаил Глебов среди всех сотоварищей выдавался пылкостью нрава, а теперь имел особые причины к возмущению. Перейдя на старшее отделение, этот пансионер обнаружил сильное влечение к статистике. А из пансиона уволили профессора статистики Арсеньева, и уволили не зря: между статистических выкладок тоже могут вместить философы завиральные мысли…
Из пансионской библиотеки дядьки выносили всё новые связки книг.
Яков Васильевич Толмачев по-прежнему являлся на лекции и, раньше чем взяться за пиитику, сообщал все ту же назидательную новость:
– Я, милостивые государи, лет уж тридцать ничего нового не читаю и вам не советую…
Все преимущества этой системы были представлены перед пансионерами с полной наглядностью: Яков Васильевич уже занял место инспектора Линдквиста, который был уволен вскоре после известного случая, приключившегося в библиотеке с должностями человека и гражданина.
Все переменилось в пансионе с тех пор, как он перебрался из Коломны в семеновский полк.
– Весь мир – элегия, Миша! – начиная приступ, вздыхал Римский-Корсак. Давно открыв эту истину, он уже ничего больше вокруг себя не видел. – Хочешь, прочту «Слезы дружбы»?
Глинка в задумчивости молчал.