– Тише вы! – прикрикивает на мелюзгу Лиза, подкравшись к заветным дверям и заглядывая в замочную скважину. – Тише, братец занимается!
– И вовсе не занимается, – шопотом возражает востроглазая Машенька. Потом, оттеснив сестру от скважины, заглядывает в нее сама. – Видишь, он просто думает!
– А думать, по-твоему, легко?
– Не знаю, не пробовала, – сознается Машенька и снова приникает к скважине чтобы собственными глазами видеть, как думает брат.
Но ничего интересного в этом нет. Просто сидит у рояля братец Мишель, подперев голову рукой, и ничего не видит и не слышит. Он остается ко всему глух даже тогда, когда к зрителям у скважины, соблюдающим строгую очередь, присоединяются братец Женя и Людмила. Наблюдатели теряют всякое терпение, а братец Мишель все еще сидит взаперти.
Только после обеда братец Мишель становится настоящим братцем и, пожалуй, таким, какого нет больше ни у кого на свете. Подумаешь, невидаль, например, катиться в санках с заснеженного луга к Десне! Это все умеют. А вот братец Мишель придумал такое катание, что дух захватывает, пока ждешь очереди с кухонным тазом у катка. Каток, натертый воском, сооружен в верхнем коридоре, между детскими. Мелюзга забирается на самый верх, чуть не к потолку, и едва счастливец успеет усесться в тазу поудобнее, как братец Мишель подтолкнет, и кухонный таз несется стремглав, пока со звоном не ударится о стену. Что значат при таком блаженстве случайные шишки и синяки?
Но недаром распоряжается в новоспасском доме музыка. Она посылает за Глинкой шмаковского скрипача Илью.
– Пожалуйте, Михаил Иванович, все готово! – говорит Илья, и Глинка, сам ни разу не прокатившись, уходит.
Теперь музыка как знатная гостья располагается в парадной зале. Здесь уже сидят все шмаковские музыканты, не выезжавшие из Новоспасского с приезда Мишеля. И каждый день идут бесконечные сыгровки. Не ускачи бы по делам батюшка Иван Николаевич, видел бы он, как хозяйничает в его зале музыка, озадачил бы его будущий дипломат.
Глинка требовал теперь на сыгровках, чтобы каждый музыкант играл свою партию отдельно, и не отпускал его до тех пор, пока в партии оставалась хотя бы одна неверная или сомнительная нота. После скрипачей играли ему флейтисты и трубачи, а так как война с сомнительными нотами требовала не только усердия, но и времени, то шмаковский оркестр, казалось, и вовсе не собирался возвращаться к дядюшке Афанасию Андреевичу. Дядюшка не обращал на это внимания: Афанасия Андреевича все больше одолевали телесные расстройства, а тетушка Елизавета Петровна была даже рада избавиться от лишнего шума. Неплохо жилось и музыкантам в Новоспасском под попечением самого Михаила Ивановича, потому что был он только в музыке строг, а на подношения и награждения размашист.