Именно здесь, в последних словах романса, приписанных им самим, всего в нескольких звуках раскрывался смысл песни, зовущей не к смерти, а к жизни. Может быть, Михаил Глинка уже вступил в неразрешимый спор с Вальтер-Скоттом, но об этом он думал меньше всего.
Сочинитель оперы снова сидел за роялем, и мечтательный Вильфрид снова пел черноокой дочери рыцаря Рэкби.
А по улицам Коломны тихо шла белая ночь.
Белая ночь не манит взоров в Коломне причудливой прелестью тех видений, которые рождаются от всплеска невских вод и мерцающей позолоты дворцов. Златокрылый ангел, забравшись с крестом на колокольню, не свершает здесь полунощного полета в речную стремнину. По улицам Коломны не скачет, громыхая, Фальконетов конь.
Никто не воспевает здесь тебя, белая ночь.
Коптят в Коломне фабричные трубы, и литейщик Берд пыхтит без передышки курчавым черным дымом. Чего же тут петь? Ему, Берду, барыши, а людям – слезы.
Тихо в Коломне. Разве кто захрапит с устатку или простонет с недоеду, а где зазря пробрешет бездомный пес.
Вон там, в фалеевском доме, подошел к окну титулярный советник Глинка, немалая, кажись, для Коломны персона, а какой у него вид? Руки в чернилах, в руке обгрызенное перо и на лице одно воображение. Чего-то высматривает советник в окно, а ничего, поди, не видит, будто прислушивается к чему-то, а где же в этаком воображении слышать? Не слышит он и того, как шаркает за стеной дядька Илья.
– Полунощничаем, Михаил Иванович? – скрипит дядька, появившись на пороге. – А поутру кому в присутствие итти: мне или, скажем, вам?
Дядька снимает нагар со свечей, которые горят у рояля, и вопросительно смотрит на барина.