Афанасий Андреевич слушал и нежился, как кот на солнышке, и чуть-чуть не мурлыкал: «Ме-гюль!..»
Тетушка Елизавета Петровна чувствительно вторила ему, глядя в неразлучный черепаховый лорнет:
– О, voil ça Méhul![4]
Как фыркнет вдруг на нее Афанасий Андреевич:
– Тс-с, не мешай, Христа ради! – и опять за свое: – Ме-гюль!..
Евгения Андреевна слушала музыку в мечтательном волнении: для нее возвращалась шмаковская милая юность. И была оттого задумчива и так хороша Евгения Андреевна, что Иван Николаевич смотрел на нее и совсем засмотрелся:
– Ты мне, Евгеныошка, всех музык краше!
Не стал бы Иван Николаевич на музыку и время терять, да Афанасий Андреевич такой обиды до смерти не забудет.
Музыканты играли пьесу за пьесой. Никто не заметил, куда пропал Мишель.
А его подхватила, закрутила и понесла звонко-кипящая волна: «Сюда, сюда!» – ласково кивали ему из замка скрипки. Мишель бросился к ним, пробиваясь через всю многоголосицу. «Сюда, к нам! – скрипки бежали к нему навстречу. – Сейчас мы откроем тебе ворота!» И сами собой раскрылись волшебные врата: «Входи!»