– Одна смерть вдохновенна и может слагать элегии!

– А Жуковский? А Пушкин?! – взвизгнул Саша Корсак.

Константин Александрович молча поднял и снова безнадежно опустил руку, как бы предвещая участь названных поэтов.

– Ecoutez,[47] – сказал он, не выходя из меланхолии, – Жуковский все понял и потому поет кладбище и мертвецов. А чем занят Пушкин? Возрождает иссякшие навеки струи Бахчисарайского фонтана или живописует умирающее, ecoutez moi, умирающее племя цыган…

Но тут мысли Константина Александровича приняли новое направление:

– Кстати, не катнуть ли нам к цыганам? А рассвет встретим у аспазий. Imaginez vous,[48] этакий холодный рассвет – и жаркие объятия, а?

При одном упоминании о жарких объятиях Саша Корсак вспыхнул, как маков цвет. Однако сказал:

– Почему бы и в самом деле не поехать, Мимоза?

– Не поеду! – ответил Глинка.

– Но почему? – с удивлением спросил Бахтурин.