– Все обошлось для меня благополучно, – отвечал Глинка, – если только можно считать благополучием прозябание наше.
Дельвиг взглянул на него с сочувствием.
– Разве вам, музыкантам, не оставлены звуки, не поддающиеся цензуре?
Дамы увлекли Глинку к фортепиано. Раздумывая, что наполнить, он еще раз взглянул на Дельвига, словно бы продолжая незаконченный разговор. Потом, не объявляя названия романса, запел:
О красный мир, где я вотще расцвел…
Как воспоминание о прожитом и не изжитом в этом доме прозвучала песня Глинки. Будто живой чредой явились сюда погибшие певцы и недавние знакомцы хозяев. Вспомнились Дельвигу жаркие споры, быстротечные охлаждения и вольное товарищество. Тяжело вздохнул поэт, на долю которого остались лишь непритязательные «Северные цветы». Орест Сомов слушал пение, потупив взор. И ему, уцелевшему обломку «Полярной звезды», музыка властно напоминала о прошлом. Померкла мятежная звезда, и остались у Ореста Сомова только шатания по журналам да унылый путь без компаса, без руля и без ветрил.
Глинка между тем пел:
О пристань горестных сердец,
Могила, верный путь к покою,
Когда же будет взят тобою