На следующий день Виельгорский снова встретил Глинку в парке, взял его под руку и подвел к скамейке, на которой сидел довольно полный господин.
– Василий Андреевич, – сказал Виельгорский, – рекомендую вам, первому поэту России, молодого музыканта, которому суждено стать, может быть, первым нашим композитёром.
Василий Андреевич Жуковский добродушно усмехнулся и протянул Глинке мягкую, пухлую руку.
– Впервой слышу, чтобы ваше сиятельство кого-нибудь рекомендовало в подобных выражениях. Но кому, как не министру изящных искусств, знать будущее.
Поэт подвинулся, радушно пригласив артистов разделить его одиночество.
– Грешный человек, – говорил он Глинке, – ничто не действует на меня так сильно, как музыка. Бесплотные звуки будят в душе сладостное представление о том совершенном мире, куда вернемся мы, расставшись с бренным существованием на земле. – Поэт вздохнул и неожиданно закончил: – Но следует ли торопиться в тот неизвестный мир?
Вернувшись на дачу к Штеричу, Глинка рассказал о новом знакомстве.
– Чертовски небесная душа! – аттестовал Жуковского Фирс.
– Как ты сказал? – переспросил Глинка.
– Не правда ли, c'est le môt![21] – продолжал Голицын. – Но не воспользуюсь чужим добром. Это Пушкина слова.