– Да мы все и во всем любители, – неожиданно и с охотой согласился Мельгунов, – начиная с игры на фортепиано и кончая игрой в промышленность.
– Охоч же ты на капитуляции! – Глинка неудержимо рассмеялся. – Думаешь, угрем у меня из рук уйдешь? Нет, брат, сам хотел дельного разговора, так изволь слушать до конца. Помнишь, я писал тебе о нашей национальной музыке?
– Ничего ты мне не писал, – съязвил Мельгунов.
– А не писал, так на днях говорил.
– И все-таки не добьюсь я от тебя толку, Мимоза: что же это за русская музыка, русская музыкальная система?
– Для примера, послушай, что я на днях сообразил. Представь себе: беда на Руси; колеблются основы государства, как это было во времена Минина или хоть при Бонапарте, и в Москве засел враг; вот в это время и встает народ. Слова могут быть разные, а смысл один…
Он стал играть.
– Не знаю, с чем твою музыку сравнить…
– А ты не сравнивай, – Глинка на минуту оторвался от фортепиано. – Суди, как слышишь.
Он опять весь ушел в музыку. А когда кончил, сказал, весело потирая руки: