Глинка работал с оркестрантами и с хором. Первая народная сцена в Домнине расцветилась новыми красками, которые может прибавить живое исполнение. Дирижер окончил интродукцию и положил палочку на пульт.
– Опрятно, – сказал Глинка, улыбаясь, – весьма опрятно, господа, и за то усердно вас благодарю!
А на лицах участников было такое увлечение, словно они впервые попали на долгожданный праздник. В музыке все оказалось такое свое, русское… и такое непривычное на оперных подмостках.
Настал час, и дряхлая Мельпомена, с которой когда-то собирался сражаться отставной титулярный советник, устыдилась своего затасканного рубища. Артисты, воспитанные в унылом капище ложных богов, теперь поняли: надо по-новому учиться. А музыкант, который, как пророк, жжет своей музыкой сердца, снова встав к пульту, приглашает продолжать трудную, но радостную работу.
На черновых репетициях граф Михаил Юрьевич сидел в покойном кресле и придирчиво слушал. Трудно сказать, что думал этот страстный музыкант, изучивший искусство многих стран. Михаил Юрьевич то сидел неподвижно, вперив взор в дирижера, то в паузах с не свойственной ему подвижностью покидал кресло и заглядывал в партитуру или в ноты на пюпитрах оркестрантов.
Не в первый раз слушал эти сыгровки Михаил Юрьевич, не один вечер провел за изучением партитуры, но так и не мог прийти ни к какому выводу. Партитура свидетельствовала о глубокой образованности маэстро, поражала смелостью и свежестью оркестровых красок. Граф ловил в музыке народные русские напевы, но он не мог бы назвать ни одной песни, которой воспользовался Глинка. «Откуда только он их набрал?» – размышлял Михаил Юрьевич и невольно вспоминал беседу с Жуковским. Песни у мужиков в самом деле разные бывают. Нет ли в опере какой-нибудь дерзости по этой части? Но каковы бы ни были песни, взятые для оперы, Глинка творил с ними чудеса. Песни шли фугою и оставались самыми настоящими русскими песнями. Граф проверял голосоведение: здесь проявлялись какие-то новые, совсем неожиданные сочетания, не предусмотренные великими учителями Запада. Нельзя было не признать, однако, их высшей разумности. Даже речитативы превратились у Глинки из промежуточных связок в органическую часть всей музыки. Все развитие оперы было подчинено какому-то единому закону. Но кто, когда и где утвердил этот закон, по которому творил автор «Ивана Сусанина»?
«Музыку создает народ», – мог бы повторить Глинка свои слова, сказанные когда-то в беседе с Мельгуновым. Но на репетициях он был так занят, что ничего не мог объяснить графу Виельгорскому. Да и понял ли бы высокопросвещенный меценат, если бы автор оперы сказал ему, что он выполнил давнюю свою программу, о которой когда-то говорил в Москве суматошному приятелю? Да, автор «Сусанина» изучил самый состав народных песен. Он проник в гармонию хоровой русской песни, основанную на самобытных законах, созданных многими поколениями народных умельцев. Глинка создал русскую мелодию и гармонию, сохранив и умножив в своей музыке великое песенное достояние народа.
К народным песням исстари обращались мастера-музыканты, мечтавшие создать русскую музыку. Далеко вперед заглянул солдатский сын Евстигней Фомин. Неутомимо трудился для русского искусства прозорливый Иван Хандошкин. Внес свою лепту пламенный патриот, крепостной человек Степан Дегтярев. Многие имена музыкантов сохранила летопись русского искусства. От других остался едва заметный след. Но все, кто творил, пламенея любовью к родине, все, кто обращался к животворному источнику народной музыки, делали одно, общее дело.
Пусть одни ошибались – на их ошибках учились другие. Пусть кое-кто остановился на распутье – другие уже вступили на верный путь. Все они работали для будущего. Пришло время, и в опере «Иван Сусанин» это далекое, желанное будущее стало действительностью.
В концертном зале графа Виельгорского никто об этом не говорил. Певцы и оркестранты работали с увлечением, глядя на неутомимого маэстро.