Лодке воля по водам!
Воля вольная и нам!..
– Верьте мне, – сказал Одоевский, – от этих звуков возьмет начало могучая река русской музыки.
Пушкин заглянул в ноты.
– А слова эти, – спросил он с удивлением, – тоже принадлежат барону?
– Пожалуй, – Глинка замялся, – хотя, признаюсь, мне пришлось потратить немало времени на то, чтобы изъяснить Егору Федоровичу картину ледохода на реке, задуманную по плану оперы. Иначе не видать бы воли даже вешним водам.
– Ах он, барон! Ах он, злодей! – Пушкин перечитывал стихи. – Какое же надо иметь, однако, воображение, чтобы представить Розена в роли вольнолюбца!
– Но этого вольнолюбия хватило ровно на три стиха, – Глинка вздохнул. – В четвертом барон снова обратился к монарху.
– Мочи нет, до чего может довести вдохновение поэта из русских немцев, – перебил Пушкин. – Но полно о бароне. – Поэт задумался и сказал Глинке с сердечной простотой: – А напев ваш, который вложили вы ратным людям, хочется слушать и слушать!
– Об опере Михаила Ивановича надо говорить применительно к каждому номеру, а, пожалуй, и к каждому такту, – вмешался Одоевский. – Везде новизна и откровение, всюду новые средства искусства. В этой же сцене возвращения ратников скрипки в оркестре будут играть, подражая балалайкам. Кто бы дерзнул ввести в оперу балалайку, которой довольствуется народ! А Михаил Иванович осмелился: словно серебряный дождь пронизывает оркестр и пленяет свежестью звуков. Но еще не успели люди насладиться, а сочинитель рассыпает перед нами новые откровения и не боится быть расточительным. Но какие слова могут дать хотя бы приблизительное представление об этой музыке? Итак, Собинин с товарищами возвращаются в Домнино после победоносной битвы под Москвой. Может быть, и начнем с Собинина, Михаил Иванович?