— В сутки я всегда сумею урвать для себя три часа.
Вася-Дрозд улыбнулся и мечтательно добавил:
— Эх, кабы в тюрьму попасть, в одиночное заключение! Там, говорят, политическим можно ничего не делать, а только читай себе книги, какие нравятся. Я бы в один год поумнел пуда на два. После службы обязательно что-нибудь сотворю. Будущей осенью в запас иду.
— До осени прожить надо. Посмотри, вон они идут, — показал я на японские крейсеры.
— Я уже думал об этом и песенку сочинил. Вот какие слова:
Над башнями небо синеет…
Что ждет нас в далеком краю?
И сердце в груди цепенеет
За жизнь молодую мою.
Быть может, погибнуть придется
В далеких восточных водах.
Чье сердце на смерть отзовется,
И месть в чьих проснется сердцах?
За наши бесплодные муки,
За жертвы судьбы роковой…
— Дальше надо бы что-нибудь насчет революции, а вот не выходит. Потом я эту песню все-таки закончу. Заново все переделаю.
В судовой колокол пробили восемь склянок — полдень. С новой сменой вахты на «Орле» управление кораблем перешло в боевую рубку. Мы в это время находились против южной оконечности острова Цусима. По сигналу командующего эскадра легла на новый курс: норд-ост 23°, взяв направление прямо на Владивосток.
Инженер Васильев стоял на кормовом мостике, куда забрался при помощи матросов, и в последний раз мрачно обозревал эскадру. Наша армада растянулась так, что концевые корабли терялись в серой мгле. Трудно было представить, глядя на нее, что такую силу можно уничтожить.