Каких только фактов, возмущающих душу молодого, еще мало знакомого с заводскими порядками человека, не передавал старый рабочий! Он подробно рассказывал Бабушкину о сложной и возмутительной системе штрафов по малейшему поводу, а чаще всего и безо всякого повода, широко практиковавшейся на заводах и фабриках столицы. Весь, трясясь от негодования и жалости к самому себе за бесцельно прожитую жизнь, он со злобой говорил о притеснениях, которые испытывали рабочие, в особенности о страданиях молодых работниц.
— Мы-то хоть иногда огрызнемся, кулак покажем… а они, бедные, что могут сделать?.. Плачут только да в Неве свое горе топят!.. — кричал слесарь и, помолчав, как бы окинув взглядом десятки загубленных на его глазах товарищей, добавлял: — Ну, подумай, рассуди сам, Ваня: разве можно так жить? Разве бог, если бы он был, допустил это?..
Инстинктивная, неоформленная злоба, душившая слесаря, приводила к совершенно ложным, но, с его точки зрения, правильным и допустимым мерам и способам борьбы с ненавидимым им миром эксплуатации и угнетения.
Однажды он обратился к своему молодому соседу с необычной просьбой — достать какого-нибудь сильнодействующего яда. И на недоуменный вопрос, зачем ему яд, слесарь заговорил взволнованно и страстно:
— А вот что: у меня в деревне жена и ребятишки, и дом есть, и вот я думаю поехать домой и хочу захватить с собой этого яду, чтобы отравить сначала всю скотину попа и деревенского кулака, а потом что-нибудь с ними самими сделать! Я тебе скажу, что попы самые вредные люди. Ты мне поверь: никакого бога нет, и все это выдумка, чтобы дурачить нашего брата. Мастерам нужно глотку резать на каждом шагу, а деревенских попов и кулаков — всячески изводить» а то они не дадут никакого житья нашему брату.
О многом заставляли думать Ваню эти откровенные речи. Он понимал, что ядом вряд ли можно справиться с кулаками и попами в деревне, а в городе — с хозяевами — фабрикантами и их подручными-мастерами. Но такая горечь звучала в речах старого слесаря и так, страстно ненавидя, рассказывал он об обыденных случаях угнетения рабочих, что Ваня и сам невольно сочувственно относился к выводам слесаря.
Наконец Ване исполнилось восемнадцать лет, и, согласно существовавшим правилам, его перевели из учеников в мастеровые. Молодому слесарю, хорошо освоившему свое ремесло, стали поручать обработку сложных деталей и даже дали самостоятельное задание. Но платили немногим больше прежнего, ссылаясь на якобы существующий обычай «мастеровых из бывших учеников не очень баловать». Этот «обычай» был очень выгоден администрации, но заставлял слесарей искать себе места на других предприятиях Кронштадта и Петербурга, где было немало больших механических заводов и мастерских.
Ваня старался устроиться на один из петербургских заводов. В кронштадтских мастерских он теперь получал восемнадцать рублей в месяц, хотя выполнял туже самую работу, что и квалифицированные мастера, получавшие пятьдесят-шестьдесят рублей.
Его отчим, Лепек, посоветовал попытать счастья на Балтийском судостроительном заводе, где хороший слесарь зарабатывал до восьмидесяти рублей. Лепек дал Ване несколько адресов мастеров, от которых зависело принятие на завод новичка. Кроме того, надо было сдать «пробу», то-есть на глазах мастера тщательно обработать какую-нибудь довольно сложную деталь. Этой пробы Ваня не боялся: за годы ученичества в торпедной мастерской он приобрел хороший навык.
Несколько раз ездил Ваня из Кронштадта в Петербург, обращаясь то на Балтийский, то на Путиловский завод с предложением своих услуг. Наотрез ему нигде не отказывали, так как, по совету отчима, Ваня раза два угощал мастеров тех цехов, куда он просил принять его на работу. Через полгода он решился переехать в Петербург и на месте искать работу. Сборы были недолги: Ваня сходил проститься с матерью и отчимом, поблагодарил, как полагается, «за науку» своего старшого по мастерской и через день уже стоял на пристани с небольшим чемоданом, стареньким деревянным сундучком и тюком с постелью.