Много горьких слов пришлось выслушать сделавшему это заявление от своих же товарищей, и, когда он вышел вновь, он уже говорил не так уверенно. Он жаловался на то, что полк тает, что нет ему ни смены, ни пополнения, и что поэтому трудно приходится полку. В конце концов он заявил, что полк окопов не оставит, но просит только, чтобы ему присылали поскорее пополнения, так как ряды его за время войны поредели, а последнее время пополнений тыл не давал. А если и давал, то такие, которые не доходили.
Легко и просто можно было говорить с солдатами в это время!
Ещё не дошло до них растлевающее влияние большевизма, ещё говорила только усталость: под эту усталость никто не подводил идеологических предпосылок для оправдания усталости воевать и нежелания сопротивляться неприятелю, всё сильнее и сильнее напирающему и пользующемуся всякой нашей оплошностью, всякой заминкой.
В тот же день я проехал вёрст за двенадцать в кавалерийскую дивизию.
Она стояла в окопах.
В ряду вопросов, поднятых в беседе в этой дивизии, был свой специальный вопрос, вопрос о спешивании эскадронов. Ещё до революции было отдано распоряжение о спешивании некоторых эскадронов в кавалерийских полках для составления пеших батальонов, и такие эскадроны были назначены и уже спешены.
Теперь, когда право голоса так властно пробивается всюду, заинтересованные эскадроны подняли вопрос о том, что такое назначение недопустимо, что необходимо выбирать эскадроны по жребию.
Много усилий надо было потратить для того, чтобы доказать, что в таком назначении нет ничего оскорбительного, ни нарушения чьих-либо прав; но всё же мы добрались до решения и пришли к соглашению, удовлетворившему и тех, кто был уже спешен и рассчитывал стать конным, и тех, кто, будучи не спешен, рисковал при новом порядке попасть в категорию спешенных.
Так покончили миром с этим острым в кавалерийской дивизии вопросом, и я уехал далее.
Поздно вечером приехал я в штаб другой пехотной дивизии.