Сопоставление этих озере озерами равнины Анадыря позволило мне расшифровать и историю последней—более сложную.
От селения Пенжино путь наш проложен вверх по р. Пенжиной—на 150–200 километров. Но коварная река, лишь только мы входим над ней в горы, делает ловкий поворот к западу, — и верховья ее оказываются вне пределов досягаемости для нашего самолета, совсем не там, где они показаны на карте.
И мы должны снова лететь над горами к главной цепи хребта Гыдан (Колымского). Как быть с обусловленным по договору удалением на 80 км от посадочной площадки? Была избрана самая крупная река западной части района—и ее нет на месте. И снова причина для волнений! Горы идут без перерыва, без озер, без рек. Только подходя к главной цепи, мы видим у ее подножия озера, ледниковые озера, в долинах больших ледников, когда-то спускавшихся с Гыдана на юго-восток.
Здесь снова неожиданность — вдоль главной цепи идет какая-то большая река к северо-востоку. Но не трудно рассчитать, что это должен быть Еропол, хотя по карте он находится совсем в другом месте, за полтораста километров к востоку. Мы почти и дома, ведь Еропол—приток Анадыря, и следуя вдоль него мы попадем обратно. Но, чтобы съэко-номить время, снова перерезаем горы, обойдя острые, неприятные вершины черно-серой мрачной группы, выходим к Анадырю, и возвращаемся к Крепости через озерную равнину, но совсем с другой стороны.
Следующий полет был направлен на запад для изучения верховьев Анадыря и стыка двух хребтов — Гыдана (прежде, до наших работ 1929–1930 гг., называвшегося Становым], и Анадырского.
Чуванская цепь вблизи Еропола
Этот полет был тесно связан со следующим, который мы расположили к северо-западу. Но этот следующий полет нам не давался — 10 августа снова начался дождь, снова полезли низкие рваные серые тучи, и нам пришлось засесть в палатке. На этот раз наше одиночество скрашивалось присутствием ламутов, которые вернулись из Маркова, получили из склада продукты, но не торопились уезжать домой, вверх по Майну — они хотели полностью насладиться видом самолета, посмотреть, как он садится и взлетает. Подумайте, какая богатая пища для рассказов долгой зимой! Они будут желанными гостями в каждой урасе, в каждой избе, — их усадят на лучшее место, угостят отборными кусками, и будут слушать, затаив дыхание, рассказ о том, как русская железная птица, взрывая горы воды, взлетала с ревом на воздух, захватив на себе пять человек.
Наш разговор с ламутами ограничивался пятью, шестью русскими словами, которые знает старший из них, и жестами, но борт-механик Шадрин скоро нашел общий язык. Ламуты называли себя "ламутка". И Шадрин по десять раз в день кричит "ламутка, ламутка" — и обе стороны смеются.
С ламутами пришли пять собак—они будут тянуть лодку вверх по Майну. Большая мохнатая собака с толстой серьезной мордой—это. Начальник", как сказал ламут, а худенькая белая—"Помощник". Они целый день сидят на приколе и только вечером их отпускаю г погулять и поесть жидкую уху, налитую в челнок вместо корыта.