— Ничего не видно, кроме воды и глыб обвала. Костяков в спальном мешке всплыл бы наверх, как пузырь, если бы его не придавило.
— Какой ужас! — простонал Ордин. — На глазах погиб человек, и ничем помочь нельзя!…
Один взгляд на сугроб показал ему, что спуск без долгой подготовительной работы невозможен, — в гребне зияла брешь метров в пятнадцать ширины и десять глубины.
— Нельзя ли спуститься на веревке прямо с обрыва к воде? — предложил он.
— Достаточно прочных веревок у нас наберется едва на половину высоты — ведь здесь больше восьмидесяти метров, — ответил Горюнов.
— И не удержать нам вдвоем одного человека столько времени, — прибавил подошедший Никифоров.
— Но ведь, кроме Костякова, погибли все результаты нашей экспедиции! — вскричал Ордин.
— Да, погибли! — произнес Горюнов безнадежным голосом.
— Нужно хоть осветить место обвала — оно в тени и плохо видно. Может быть, Костякова отбросило в сторону и он лежит без сознания!
Никифоров принес из запаса дров большой пук хвороста, обвязал его куском веревки, поджег и, нацепив на багор от байдары, протянул над бездной. Ордин и Горюнов прилегли на краю, чтобы свет не падал им в глаза, и стали всматриваться вглубь. Хворост быстро разгорелся и осветил место обвала. Там, в промежутке между сугробом с лестницей и соседним, более низким, видна была только мутная, еще волновавшаяся вода и поднимавшаяся из нее куча нагроможденных друг на друга базальтовых глыб. Ни на них, ни на воде никаких признаков человека, обломков нарты, вещей. Обвал похоронил все под собой. Веревка у крюка перегорела, и пылающий пук полетел вниз, упал на кучу глыб и на несколько минут, догорая, осветил еще лучше все место, но ничего нового не показал.