Юрий захлопнул крышку люка у него перед носом.
Немцы продолжали стоять. Вид у них был растерянный. Десантники начали кричать им: «Гитлер — капут! Война — капут! Геббельс — капут! Геринг — капут! Идит — домой! Хауз! Хауз!» Немцы натянуто заулыбались, закивали, стали собирать свои пожитки. Дядя Ваня, глядя на них исподлобья и свертывая цыгарку, сказал:
— До какого унижения довел людей этот проклятый фашизм!
Николай вздохнул и, положив руку на плечо санитара, с болью в голосе произнес:
— Эх, Новиков, Новиков! Почему мы с тобой не знаем как следует немецкого языка? Им бы, знаешь, что сейчас рассказать? Стихи. Гете стихи я вспомнил, в школе еще учили. Это у немцев поэт великий был. Он так писал: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой».
— Да-а, — серьезно подтвердил санитар, пощупывая усы, — у немцев тоже водились великие люди. Эрнст Тельман, например…
— За-аводи! — донеслась из башни радиокоманда Юрия. Танки качнулись, будто силились оторваться от дороги, тронулись и, шлепая гусеницами, начали набирать скорость. Вечерело.
Ночью, когда стало совсем темно, как в крытом окопе, десять танков ворвались в мертвые улички немецкого города. Ни выстрела, ни немца, ни одного светлого окна — пусто. Сбавив газ, машины с десантом на броне дошли до центра и сгрудились на небольшой площади.
Юрий вышел из танка, застегивая кожанку на все пуговицы. Николай спрыгнул за ним.
— Давай занимать круговую оборону.