— Ничего подобного. На твоей машине мотор уже на 80 часов больше нормы служит. А вот у Стеблева во втором батальоне на 104. Надо, чтобы все так работали, по-стахановски.
— А ведь правильно, — удивился Юрий. — Ситников у меня на 82 часа норму вождения перекрыл, он хороший механик. А ты откуда знаешь?
— А как же? Я же не только службу служу, а живым человеком числюсь. — Николай сощурился, и в глазах его мелькнули лукавые огоньки. — Только ты не обижайся: я на тебя не намекаю.
— Я чувствую, — Юрий готов был рассердиться. Но он понимал, что Николай после всего происшедшего не относится к нему хуже, чем прежде. Это останавливало Юрия.
Единственный в городе сквер, куда они пришли, имел жалкий вид. За каменной оградой росло по углам четыре дерева и стояла дюжина скамеек. Но и это радовало глаз.
В сквере было уже много сержантов и офицеров. Гвардейцы перенесли все скамьи в одну сторону. В первом ряду сидел Иван Федосеевич. Его окружали танкисты. На задней скамье Миша Пименов громко читал свежую газету. Несколько человек слушало его.
— Николай, здорово? — офицеры повернулись им навстречу. — Привет, Малков!
Юрий отметил про себя, что с Николаем все здороваются иначе, нежели с ним. Николаю все жали руки и за внешне грубоватым обращением видно было, что он — общий любимец. Каждый сразу начинал ему что-нибудь рассказывать, Николай перебивал острыми замечаниями, шутками, вокруг него собиралась кучка весельчаков, подымая галдеж.
Иван Федосеевич спорил с механиком-водителем из второй роты о том, какой может быть наибольший срок работы мотора. Два капитана, командиры рот, поддерживали в споре механика. Иван Федосеевич не соглашался.
— Не знаете машины, — шумел он добродушно, — Малков! Иди скорей на помощь! Скажи, могут наши моторы при хорошем уходе проработать вдвое больше часов, чем полагается?