Мне ничуть не будет тяжело.
Он хотел было написать эти строчки матери, но потом раздумал: «Еще забеспокоится, что мне трудно. Это же мама. Она всегда все по-своему понимает».
Николай еще раз перечитал письмо и добавил к фразе «шлют привет тебе наши ребята» крупными буквами: «сталинские гвардейцы».
«Ладно. Приеду — расскажу, — решил он, поставил три восклицательных знака в конце, и запечатал конверт. — А пока сама все поймет, гвардия — слово ясное».
Николай спрятал письмо в планшет: «Завтра почтальон догонит — отправлю».
Иван Федосеевич Фомин возвращался из соседней деревни, где в политотделе бригады только что закончилось совещание политработников. Он мог бы ехать на попутной машине, но ему хотелось пройтись пешком. Он любил, шагая, обдумывать предстоящие дела.
На совещании шла речь «об индивидуальном политическом воспитании личного состава частей и подразделений». На собрании Фомина ставили в пример, он умеет работать с каждым человеком в отдельности. Но Иван Федосеевич был невысокого мнения о своих успехах. Как старый коммунист, он редко испытывал чувство удовлетворения результатами своей деятельности.
Отвечая на приветствия шоферов автомашин, которые сновали по шоссе взад и вперед, подвозили батальону боеприпасы, горючее, Фомин думал про себя скептически:
«В лучшие записали! Вот если бы в батальоне уже все до единого солдата всегда мыслили и поступали как коммунисты — тогда другое дело!» Он ругал себя за то, что, выступая, не смог почти ничего полезного передать из своего опыта другим политработникам. «Разволновался, старина, растаял от похвалы! Надо было хотя бы сказать, что не все уж так хорошо, как со стороны кажется, что работы еще много… Где же самокритика, товарищ Фомин?»
Иван Федосеевич подходил к деревне, где стоял его батальон. Вид у капитана был недовольный, сердитый. Казалось, попадись ему кто-нибудь сейчас на глаза — распечет за что ни попало.