Отец Андрей утешал Настю, сколько мог, но понапрасну: она по-прежнему исправляла дело своё, собирала детей, толковала с ними, пела с ними вместе и вдруг останавливалась, и слёзы лились из её глаз сами собою, и она невольно начинала потихоньку молиться.
Между тем дни шли за днями, а Настя с каждым днём всё больше грустила и тосковала, с каждым днём всё больше худела и разнемогалась.
-- Тускнут, тускнут весёлые очи моей прекрасной Царевны! -- говорила она. -- Чует моё сердце недоброе: молитесь, дети, за мою Царевну.
Дети не понимали её, но становились на колени и тихо молились о доброй Царевне.
-- Нет силы больше, -- сказала однажды отцу Андрею. -- Во что бы то ни стало, а пойду в Питер, наведаюсь, что сталось с моею Царевною...
Но уже было поздно: силы оставили бедную сиротинку: кашель разрывал её грудь, тело её высохло и сделалось почти прозрачным, виски и щёки ввалились, и пальцы её дрожали. Уже Настя не могла сходить с места, едва могла говорить и только творила внутреннюю молитву.
Однажды, когда домашние, собравшись вокруг Насти, старались как могли облегчить её страдания и бедный Никитка сам не свой стоял у изголовья умирающей, вдруг Настя вскрикнула:
-- Ничего мне теперь не надобно, потухли очи моей Царевны; нет её больше на свете, нет моей родимой... Позовите отца Андрея...
То были последние слова сиротинки... Священник пришёл, благословил, наставил её на путь в ту обитель, где нет ни печали, ни воздыхания, но -- жизнь бесконечная...
И не стало на земле сиротинки...