Пришло лето. В ясную погоду Настя выходила с работой на луг, что у погоста, и садилась под дубом; тут ни с того ни с сего начали к ней собираться ребятишки, сперва на неё поглазеть, а там и на то, что у неё за рукоделие? Настя никого прочь не отгоняла, а, напротив, ещё сзывала: и с каждым днём всё больше и больше вокруг неё ребятишек набиралось. Иногда, по старой памяти, приходил сюда и Никитка; уперев руки в боки и выпучив глаза, он смотрел с удивлением на Настино рукоделье, прислушивался, о чём она толковала, и старался понять, где она так навострилась.
В то время поступил в село новый священник. Часто сиживал он у окна, с книгой в руке, а иногда поглядывал и на луг, где собирались ребятишки вокруг Насти. Детский говор так и рассыпался у открытого окошка.
-- Эх! Матрёша, -- говорила Настя одной девочке, -- рубашонка-то у тебя разодралась, что бы тебе зачинить?
-- И рада бы зачинить, -- отвечала Матрёша, -- да иголки нет.
-- Вот тебе иголка! -- сказала девочка постарше.
-- А у тебя, Соня, откуда иголка взялась? -- спросила Настя.
-- Я у невестки взяла.
-- Что ж, она тебе сама дала?
-- Нет, куда! Она бы не дала, я сама взяла.
-- Нехорошо, Соня!