— Да! любишь! а Мари, Мари…
— На Мари я не могу смотреть без отвращения, Мари зла, Мари попрекает меня, Мари опухла, больна она, что ли?
— Может быть, я не знаю, — отвечала Эльса, улыбаясь насмешливо, — а может быть, и не больна, а так, от большого веселья… Она много спит, Якко, очень много. — Между тем лицо Эльсы вспыхнуло, она продолжала: «Во сне человек, знаешь, безоружен… многое… на него действует…»
— И я заметил, что она слишком часто бывает не в себе…
— Да! правда… точно не в себе…
— Но что говорить о ней! Ты одно мне утешенье, ты мне все заменяешь — и жену, и семейство… Отец твой призрел меня сироту, бедного, беспомощного; снова нищета посетила меня, — ты мне стала вместо отца; ты ведешь весь мой дом; ты обогатила меня; ты меня покоишь… ты меня любишь…
Снова Якко прижал Эльсу к своему сердцу, и Эльса обвилась вкруг молодого человека, как обвивается плющ вокруг статного дуба; она припадала к его лицу, как бы хотела спрятаться на груди его, как бы хотела впиться в нее; щеки ее все более распалялись от действия очага и от внутреннего волнения…
— Что это? — сказала Эльса, указывая на алхимический снаряд.
— Я ищу Сампо, — отвечал Якко, улыбаясь и желая, сколь возможно, приблизиться к понятиям Эльсы.
Лицо Эльсы разгоралось все сильнее и сильнее; глаза ее блистали.