«Так вот в чем дело!»

«Эх, чёрт их дери!»

«Да, Гарстенг не дурак!»

«Так вот что он имел в виду, когда говорил о шефстве этого гнусного комитета!»

Такими замечаниями перебрасывались люди в зале.

Атмосфера заметно охладилась, громкие разговоры сменились недовольным жужжаньем, и по лицу Гарстенга поползло выражение тревоги.

Звон ножа о стакан заставил всех насторожиться. Встал Уэлтон и весело заговорил:

— Леди и джентльмены, все мы ошеломлены неожиданным сообщением об этом новом акте великодушной щедрости. Я готовил речь во славу американской литературы, но бывают минуты такие волнующие, когда только самый красноречивый оратор способен найти слова для выражения своих чувств. Я к таким ораторам не принадлежу. Но не могу все же отказать себе в удовольствии выступить здесь и осуществить свое намерение. Поэтому прошу вас снова наполнить бокалы!

Это была удачная мысль, и то, что Уэлтон тут же сделал знак скипсам наполнить все стаканы, несколько восстановило атмосферу веселья и благодушия.

— Я хотел говорить подробно о тех переворотах, которые произвела Америка в области литературного стиля. Об остром, «пулеметном» слоге ее беллетристики, столь созвучном нашему веку механизации, — стиле, предугаданном на заре современной науки Фрэнсисом Бэйконом. И затем — о том основательном методе, по которому пишутся в Америке ученые труды, благодаря чему они уподобляются дословному переводу с немецкого. Но, чтобы не утомлять вас, я без всяких проволочек предложу тост: «За американскую литературу и за ее представительницу, мисс Марджорем Каспидор!