— Не думаешь ли ты, — спрашивал он, — что между аварией фашистского самолета и порчей наших плафонов существует какая-то связь?
— Очень возможно, — отвечаю, — что плафоны лопнули от взрыва, произошедшего на самолете.
— В том-то и дело, — продолжает Петя, — что на самолете никакого взрыва не было. Я это точно установил. Весь запас его бомб был израсходован, по-видимому, раньше, или бомб у него вообще не было, а зенитный огонь, как ты помнишь, перед его падением отсутствовал.
— Ну, так отчего он мог погибнуть? — спрашиваю. — Наших самолетов в воздухе тоже не было, — я их прекрасно узнаю по звуку, — один немецкий летал.
— Знаю, — говорит Петя, — что не было. Я много думал и все взвешивал и, наконец, пришел к совершенно твердому убеждению.
Он посмотрел на меня внимательно и говорит:
— Здесь существует какая-то тайна… Все это не просто так… И этот необыкновенный взрыв, слышанный нами, когда полопались плафоны, и гибель немецкого самолета, и появление человека, интересующегося даже осколками этих плафонов.
Этот разговор оставил у меня тогда тягостное впечатление.
Стою и думаю: «что это он за несуразные вещи говорит?» А у самого какое-то беспокойство постепенно появляется.
Лейтенант задумался, как бы что-то вспоминая.