— Вот со зрением у меня плохо, молодые люди, — начал слепой, вытягивая ноги и бережно укладывая рядом свою палку. — Нельзя сказать, что я совсем слепой. Кое-что я все-таки вижу. Но очень слабо. Очень слабо! — повторил он с ударением. — Для вас сейчас день, ярко светит солнце, море переливается красками, а для меня все это только очень неясный лунный пейзаж. Море — это черная масса. На ней я вижу светлую дорожку, наподобие той, что вы видите в лунную ночь. Люди — это силуэты. Правда, усилием воли напрягая зрение, я иногда вижу людей и более отчетливо, но, признаться, пользуюсь этим редко, только при крайней необходимости. Уж очень утомительное дело.
— А нас вы хорошо видите? — спросила Люда.
— Да, вижу, — ответил он. — Вы в купальных костюмах. По видимому, приезжие. Рядом с вами чемоданы.
Наступило неловкое молчание. Миша считал, что говорить о испорченном зрении не совсем удобно. Очень многие люди, охотно рассказывающие о своей болезни, не терпят, когда об этом начинают напоминать посторонние. То же самое решила и Люда.
— Большое счастье, молодые люди, иметь настоящее зрение, — снова заговорил неизвестный. — Человек должен видеть далеко. Все видеть. Всюду! В любых условиях! — закончил он неожиданно, с явным возбуждением, и снова задумался.
— Вы, вероятно, ни о чем и не думаете, как только о том, чтобы вылечиться? — осторожно спросил Миша.
— Я?… — спросил незнакомец с таким искренним удивлением, словно ему задали совершенно нелепый вопрос. — Я? — продолжал он, поворачивая голову в сторону Миши. — Да откуда вы это взяли?
— Вы же только что говорили, что каждый человек должен видеть далеко, всюду и, кажется… в любых условиях… — вставила Люда.
— Конечно! — подтвердил слепой.
— Так почему же вы не хотите бороться со слепотой? — допрашивала его Люда.