Порывшись в темном закоулке, Бессонный достал хорошо сохранившийся медвежий череп. Это дало повод Григорию Ивановичу и Пономаренко для оживленного разговора. Пономаренко утверждает, что в заповеднике встречается почти белая, «серебристая» разновидность медведя. Однажды Пономаренко проходил в альпийской зоне, недалеко от большого снежного пласта. На снегу ничего не было видно. Вдруг Пономаренко приметил какое-то слабое движение, и перед его глазами очутился совершенно белый медведь, которого только с трудом можно было различить на снежном поле. Григорий Иванович согласен с Пономаренко.
Запас «звериных историй» у обоих наблюдателей неисчерпаем.
Григорий Иванович рассказывает, что два-три года тому назад, в снежную зиму, тридцать оленей, спасаясь от голода, зашли в один из поселков апшеронских нефтяных промыслов. Рабочие приютили истощенных животных в сараях и кормили до наступления хорошей погоды. Олени были очень доверчивы и вели себя, как домашний скот. Когда потеплело и снег стаял, олени один за другим стали выходить на улицу, нюхать воздух и, как ветер, уносились в окружающий лес. В ту же зиму сотни диких коз спустились по реке Пшехе в армянский поселок, набились во все дворы. Так же, как олени, они спасались у человека до наступления оттепели. Нужно сказать, что при этом был только один случай, когда человек убил доверившееся ему животное.
Малчепа — Гузерипль, 30 января
Утром, в шесть часов, мы были разбужены криками сов. В лесу было еще совсем темно. У самого балагана надрывалась неясыть, ей вторила другая, третья. Совиный стон и хохот гулко разносились повсюду и замирали во мраке. Эта перекличка продолжалась около получаса, затем наступила глубокая предрассветная тишина.
Поднялось солнце. Пономаренко успел сходить на Малчепу. На снегу у реки он видел свежий след матерого волка. Мы сидим в балагане. Из щелей в стенах тянет зябким утренним холодком. Подбрасываю в костер буковых поленьев и ставлю на раскаленные угли закопченный чайник. Пока греется чай, Пономаренко рассказывает о своей любимой Терновой поляне.
— Когда сова охотится ночью, она трещит и щелкает клювом, скрегочет. Птицы со страху взлетают, и сова тогда их ловит. Сова скрегочет еще, чтобы напугать своего врага — зверя или человека. Сова и сойка — самые злые губители птиц. Они беспощадно уничтожают яйца и птенцов. Полезет бывало мой сынишка утром посмотреть на гнезда шпаков, дроздов, а там нет ни яиц, ни птенцов, одна скорлупа или пух в крови — сова поработала.
Во́рон — хитрая и осторожная птица. Ко мне на огород, на Терновой, повадились два ворона клевать арбузы. Если увидят меня с ружьем, снимутся, улетят на Косую поляну (там падаль была) и больше в этот день не явятся. Жили они в присколках, на вершине Пшекиша. Летали вороны всегда парой в одно и то же время — утром на огород, оттуда на Косую до самого вечера, а перед закатом отправлялись на ночлег, в скалы. Когда они летят, кричат глухо, скрипуче: «кроу-кроу!» Видят во́роны очень далеко. Один раз они сидели на поляне, метрах в шестидесяти от меня. Я ел хлеб. Мне нужно было взять неподалеку ведерко. Положил я кусок хлеба на траву. Только отошел на несколько шагов, вдруг слышу сзади свист, будто сильно бросили камень или палку. Я глянул, а это во́рон, как молния, налетел на хлеб, схватил его, взвился — и был таков. Во время пахоты вороны ходят за мной по борозде, червей собирают. Сами они большие, черные, блестящие.
Когда созрели арбузы, стал кто-то пошаливать у меня на огороде, глядишь, каждый день проедены два-три арбуза. Сначала я подумал на оленя или волка, потом решил, что это косуля: у нее узкий рот, у оленя же рот широкий, а волк, тот так грызет, что сразу кило отхватит. Я показываю испорченный арбуз научным работникам. Они говорят тоже, что это коза. Стал я караулить, но долго ничего не мог подметить. Только раз рано утром смотрю: сидят мои два во́рона на огороде и долбят клювами арбузы: стук стоит кругом. Вот, оказывается, чье это дело. Много они проклевали арбузов, а все же я очень полюбил своих воронов. Когда я уходил с Терновой, так просил не стрелять их.
Там же, на Терновой поляне, привыкли ко мне четыре косули. Они паслись метрах в ста от меня, а то ближе, и не боялись. Я покуриваю, а они смотрят на меня, щиплют траву или балуются: становятся на дыбки, брыкаются, как жеребята. Спали они совсем близко за хатой. Поздно осенью одна из них утонула в Кише: должно быть, волки загнали.