Старик рассказывает спокойно, деловито, со снисходительной усмешкой бывалого человека:
— Здесь много зверья водилось: зубры, туры, олени, джейраны, козы, медведь, кабан, па́нтер[1]. Зубров белые казаки в революцию побили. Найдут стадо голов в восемь — все перебьют. Потом скот домашний болеть стал. Вот болезнь на зубров и перекинулась. Зубр — зверь мягкий: передох. Зубра стрелять неопасно — скот как скот. Били зубра из ружья. Убьют, шкуру сдерут, а мясо медведям бросят.
За турами ходить не любили — далеко. Охотились у нас только на крупную, дичь, мелочью не интересовались.
В наших лесах водится порешня, куница-желтодушка и куница черкесская и водяная. Есть еще куница — под горлом красное с черным, и, не в пример желтодушке, маленькая, даже когда старая. Она всегда на деревьях живет. Лисиц у нас две породы: серая и красная, серая побольше будет. Лесных котов, чтоб им пусто было, гонять надоело, — кур крадут. Много здесь хорька, есть рыси.
Медведь — он глупый: он только дураку страшен. Кабан — очень строгий зверь, а па́нтер — это кошка. Пантер, как ишак, ревет. Другого такого зверя нет.
Страшнее всего кабан: человека пересекает пополам. Бежит кабан, головой трясет, пена бьет клубом, тогда сторонись, если хочешь быть живым.
Сахрай — лагерь, 8 июля
Переночевал в Сахрае, на квартире у лесника, где остановились геологи, и вместе с ними в шесть часов утра вышел в горы. С нами две вьючные лошади. До самого лагеря геологической группы шли пешком, сделав за день тридцать пять километров.
Десятки раз пришлось переходить вброд изгибы реки Сахрай и впадающих в нее быстрых горных ручьев. Сначала по сторонам тропы встречался только дубняк, потом к дубовому лесу стали примешиваться столетние буки, иногда в четыре-пять обхватов, осина, береза, черная ольха.
Еще выше начался пояс буковых лесов с примесью пихты, за ним — могучие мшистые пихтарники и, наконец, буковое и березовое криволесье и поляны субальпийских лугов.