Точно на хоровод Маганаимский..
По всей вероятности город Маганаим первоначально был центром какого-то хананейского культа, может быть культа Молоха и Астарты, и прославился своими баядерками. Нужно сказать впрочем, что у евреев не был распространен обычай содержать рабов и рабынь для увеселения себя плясками. В торжественных случаях пиршеств эту обязанность принимают на себя члены семейства. Кто не помнит истории дочери Ирода Антипы, приведшей в восторг своею пляскою отца и вельмож[300]? Это было уже совершенно в духе греков, по педагогике которых пляска также необходима для тела, как музыка для духа; та и другая должны отличать свободного человека, а не раба. Получить пальму одобрения в пляске в последнее греческое время домогались даже больше, чем заслужить похвалы нравственными и умственными достоинствами. Турнирами для состязаний в танцевальном искусстве были как места общественных собраний, так и частные дома, при всяких сходках и пиршествах. Предложение награды, объявленное Иродиаде, также вытекало из обычая раздавать призы знаменитым танцовщицам. Что касается характера и вида древнееврейской пляски, то она должна была приближаться к египетской, хотя, конечно, в смысле совершенно обратном принятому патером Ривэ, по которому Египтяне приходили учиться священным формулам пляски у Евреев[301]. Сущность египетской, сирской и еврейской пляски состояла не в одном только упражнении ног а вообще в выразительных жестах; часто танцор исполнял свое дело не сходя с места, описывая эволюции головою, руками и корпусом[302]. Конечно древнееврейские плясуны едва ли могли выкидывать удивительные пируэты, встречаемые на памятниках египетских, которым могут позавидовать лучшие канатные плясуны настоящего времени[303]. А за сравнительную хотя и вынужденную скромность плясунов еврейских говорит замечание Флавия, касающееся впрочем позднейшего времени и исключительных обстоятельств, что знаки обрезания тщательно скрываемы были при общественных плясках[304], что нельзя сказать о плясках египетских.
Боимся, что читатель, проследивший нашу статью, изумится недостатку точных и определенных выводов о существе древнееврейской музыки и пения. Смеем сказать, что мы не оставили без внимания ни одного сколько нибудь замечательного изследования по этому вопросу, могущего бросить свет на его решение. Но мы не имели смелости патера Маттея или рабби Абрагама, доказывавших, что древнееврейская музыка представляла высочайшую степень совершенства и владела всеми средствами современной музыки до самых тайн генерал-бассо, и что, следовательно, для определения характера ее можно не только пользоваться нынешними музыкальными терминами, но даже прямо изучать дух еврейской музыки по Бетховену и Моцарту[305]. Мы не могли рисковать даже, вслед за Кальметом, внести в строй древнееврейский греческие ноты и вызывать тени древних левитов на соревнование в музыкальных конкурсах с греками[306], не могли потому, что знали, что музыканты иерусалимского храма своею простою и строгою музыкою не могли соперничать даже с капищами Ваала, отвлекавшими израильтян от иерусалимского богослужения своею легкою музыкою и баядерками. С другой стороны мы не могли разделять непомерного страха Dom Caffiaux, безусловно отвергающего всякое предположение о еврейской музыке, буквально неуказанное в Библии и представившего в своем исследовании голый перечень текстов, говорящих о музыке и музыкальных инструментах без всякой мысли[307]. Из всех гипотез о древнееврейской музыке мы почли самою правдоподобною ту, которая сближает музыкальное искусство евреев с египетским, не только потому, что этой гипотезы держатся лучшие археологи, считающие музыку евреев на столько сходною с египетскою, «что евреев в этом отношении можно называть египтянами, а египтян евреями», но и потому, что этого требуют самые обстоятельства еврейской истории, вытекающей своим гражданским корнем из Египта, сохранившего на своих памятниках документы, касающиеся всего древнего мира. Таким образом мы считали себя в праве обратиться за описаниями древнееврейских инструментов к мемуарам замечательнейших египтологов в особенности Виллото и Шамполиона младшего. Но так как в катакомбах египетских открыт пока только остов древней музыки, ее внешняя история без оживляющего ее духа, то для описания внутренней стороны музыкального искусства мы были лишены прочной почвы. Музыкальная акцентуация могла бы разъяснить эту сторону, если бы был найден ключ ее древнего значения и понимания, по всей вероятности сокрытый где нибудь под пирамидой и ожидающий еще своих Виллото и Шамполиона. Наконец долгом считаем заметить, что целью настоящего исследования были не интересы истории музыки, а составление пособия к пониманию музыкальных терминов встречающихся в Библии, особенно в величественной но мало понятой еще Книге Псалмов.