— Матушка, барышня Аннушка! Это я, Иван Толстопяткин, — проговорил он уморительно-вкрадчиво и с лихорадочной торопливостью продолжал:- во-первых, совершенно трезвый; во-вторых, привел с собой давнишнего приятеля, богача из Сибири, сейчас только прибывшего по Никольской железной дороге, с опоздавшим курьерским поездом: в-третьих, мы явились не с пустыми руками, а с знатнейшим угощением и таковою же выпивкой, — вот тут, в дверях, и корзинка, хоть рукой пощупайте…
«Как это он не задохнется от такого быстрого монолога?» — невольно подумалось мне.
— Врешь, поди, пес? — недоверчиво взвизгнул голос хозяйки:- побожись!
— Совершенно верно, что… — поспешил было вставить я новую «реплику» в защиту товарища.
— А ну-ка-те, псы, побожитесь оба! — круто оборвали меня.
Делать нечего, пришлось побожиться. Наконец, после целого ряда визгливых причитаний относительно «ночной поры» мы были впущены в «резиденцию», а дверь опять поставлена на крюк. Сама «барышня Аннушка» тотчас же куда-то исчезла.
— Пошла туалет созидать, — пояснил мне веселым шепотом Толстопяткин:- сейчас светильник явится.
— Иван Петрович! — послышался из непроницаемого мрака голос хозяйки:- проведи их в зальце, покудова я оболокусь; свечка и спички в печурке.
— В силу, душенька, входите при дворе, в силу! — любовно потрепал меня по плечу художник и суетливо принялся шарить где-то руками.
Через минуту чиркнула спичка, зажглась сальная свеча, и я мог осмотреться. Оказалось, что мы обретаемся в тесной и грязной кухне, закоптелые стены которой изобиловали целыми гнездами рыжих тараканов; кое-где на полках из распиленных, но не выструганных досок, приспособленных, очевидно, на скорую руку, торчали жалкие принадлежности не столько убогого, сколько неряшливого хозяйства; от давно немытого ушата с помоями несло какою-то вонючею гнилью.