— Ну, а в ваше время веселее жили, что ли?
— Известно, веселее; веселые, сударь, в мое время люди бывали…
— Кутили, что ли, много?
— Кутили не кутили, а, значит, все нараспашку.
Жертва моя окончательно получила в эту минуту высокую цену в моих глазах, и я распустил шире мою паутинку.
— Да разве и теперь не живут многие нараспашку? — возразил я лукаво.
— Не то! — отвечал писарь с каким-то особенным жаром, махнув рукой в угол:- совсем, сударь, не то!.. Вот хоть теперь, к примеру сказать, был у нас здесь исправник, забыл по фамилии как, годков двадцать ведь будет, как он у нас был, — развеселый был человек, можно сказать!
— Что же он? — спросил я, навострив уши.
— Шутник был, значит, большой. У нас это, знаете, проживал здесь мужик, богатый-пребогатый, не то раскольник, не то православный, а так, знаете, старой веры малехонько придерживался. У нас ведь здесь, окромя станции, деревня большая. Только этот мужик кремень был, скряга, выжига такая, что упаси господи! А честный был мужик, нельзя напрасно сказать. Даром он это, таперича, никому не даст, хоть вот, значит, губернатор сам приезжай. Ну, если дело какое — вывалит! Это уж беспременно, что вывалит… сотню вывалит, а то еще и две, пожалуй! не постоит… А исправник-то наш, знаете, все это у него с приезду останавливался; лижется он около мужика, лижется — ничего не вылижет! С тем и уехал, значит, всякий раз, с чем приехал… понимаете? Накормит, напоит — уж это, значит, отлично, и уложит мягко, а дать — ничего, таперича, не даст! Больно на него за эвто грыз зубы наш исправник, за эвто, значит, самое, что не дает ничего.
— Уж подведу, говорит, я эвтова мужичонку под тысячонку!