— А эвто, должно быть, Евгеньи Александровны, помещицы здешней. Черная?
— Да, черная.
— Ну, ее, значит. Сичас тебе и самоварчик будет готов, — заметил Никита Петрович, отворяя доктору дверь в отведенную его половину, — ужо вот я только наперед свечу подам.
Старик торопливо ушел к себе и тотчас же вернулся с зажженной сальной свечкой, вставленной в отлично вычищенный медный подсвечник. При ее свете Матову прежде всего бросилось в глаза, что теперь его комнаты были прибраны еще лучше, а в углу последней из них он увидел опрятно постланную большую кровать, с периной и подушками, едва не достигавшими до самого потолка. Лев Николаевич посмотрел на них с каким-то комическим ужасом.
— Это вы меня здесь хотите положить, хозяин? — спросил он у Валашева, указывая ему глазами на кровать.
— А што думаете? Не бойся: мягко тебе тут будет, — успокоил Никита Петрович Матова, не поняв его забавного испуга.
— Знаю, что мягко, хозяин, да только я не люблю так спать; вот если бы вы свежей соломы принесли, чудесно бы вышло, — пояснил доктор.
— Што ж! Можно тепериче и эдак сделать; да ты лучше не брезгуй нашей постелью-то: на ней, к примеру, и не валялся еще никто, дочке в приданое излажена.
Балашев как будто обиделся.
— Я и не брезгую, но жарко так спать будет, — возразил доктор.