Она рассеянно слушает Варгунина, приподняв слегка подбородок. Это — и прежняя, и не прежняя Христина Казимировна: та же гордая, причудливая и независимая головка, но как будто меньше стало мускульной упругости и силы в тонкой, стройной шее, будто слегка покачивается на ней эта неугомонная головка; те же проницательные, отцовские глаза, но только теперь они стали влажнее, бархатистее, глубже; и осанка та же, но женственнее. Да! и теперь Христина Казимировна смотрит прежней красавицей в полном смысле слова, только еще роскошнее стали формы, еще ярче горит на щеках зарево румянца, еще пышнее оттеняют бледные окраины лица шелковистые и черные, как смоль, раскинутые по плечам волосы. И все-таки во всей ее фигуре нет уже прежней беззаветно заносчивой отваги: это — все то же море, бурное и бездонное, но, как будто у берегов, где крутые, незыблемые скалы дали холодный отпор его могучей силе…
Светлов закрыл глаза и задумался.
Когда молодой человек снова открыл их, услыхав возле себя легкий шорох шелкового платья, он увидел, что над ним наклонилась и тревожно смотрела на него Христина Казимировна.
— Ну что ты, Саша? Что это с тобой?!. Лучше ли тебе? — говорила она, нежно гладя рукой его холодный лоб.
«И от этой роскошной, любящей и гордой женщины я должен отказаться!» — мелькнуло в голове Светлова, и эта мысль прошла через нее, как раскаленное железо. Александр Васильич, однако ж, тотчас же встал с дивана.
— Не беспокойся, Кристи, — сказал он, делая усилие улыбнуться и целуя ее в лоб, — от радости не умирают.
Христина Казимировна задержала на минуту руками его голову и горячо поцеловала его в губы.
— Это за то, что ты, наконец, вспомнил когда-то твое любимое имя, — сказала она, снова садясь разливать чай.
Жилинский встал и усадил Светлова между собой и дочерью.
— Поторопился я немного, мальчик, назвать тебя молодцом, — заметил он ему с добродушной шуткой, дружески потрепав его по плечу, — обмороки от женщин не должны быть у тех, кто не хочет падать в обморок перед свистящей пулей…