Около второго часу ночи у ворот произошло какое-то необычайное движение, и раздался буйный шум толпы; слышны были крики:
— Здеся ведь не на заводе!.. Вороти назад оглобли!
— Что-то это недаром шумят… — сказал староста, посмотрев в окно, и хотел выйти.
В эту минуту в избу важно вошел фабричный смотритель в сопровождении двух рослых казаков. Фабрика звала его «жилой» и терпеть не могла, но до времени приудерживала с ним свой крутой нрав. Смотритель, действительно, походил, по крайней мере с виду, на «жилу», благодаря необыкновенной эластичности и худобе своего изношенного тела. Это был чиновник старого закала, превосходно усвоивший привычку — в одну сторону раболепно гнуться, а перед другой выпрямляться и надуто важничать; песцовая шуба у него и теперь нарочно была распахнута спереди так, чтоб сразу обратить внимание чужих глаз на форменный потертый вицмундир и не менее потертую пряжку.
При появлении смотрителя скрипки умолкли, танцы приостановились.
— Что у тебя тут за гам такой? — начальническим тоном обратился он к хозяину.
— Ты прежде шапку-то скинь… — с степенным достоинством остановил его староста, — не нехристь, чай! Тут почище тебя люди есть…
Семен Ларионыч мотнул головой на дверь, где стояли кучкой Жилинский, Варгунин и Светлов, только что вышедшие из другой комнаты.
— Я спрашиваю: что у тебя за гам тут? Меня директор послал узнать… — значительно мягче уже повторил смотритель, нехотя снимая фуражку с кокардой и делая вид, что никого не замечает.
По небывалому тону приема он сразу догадался, что дело что-то не совсем ладно.