— Дементий Алексеич! — сказала она тихо, но гордо и решительно, — предупреждаю вас, что я отвыкла от подобного обращения; предупреждаю вас также, что у меня найдется спасительное средство — извините меня — и от вашей глупости и от вашей пошлости. Если вы этого не понимаете…
— Прекрасно, прекрасно… все понимаю-с! — быстро перебил ее муж, сконфуженно отводя в сторону глаза. — Вы вот лучше чаю… чаю мне дайте да за детьми… за детьми пошлите, — прибавил он, как говорится, поджавши хвост.
Прозорова вышла, не сказав ни слова.
— Сию минуту… — обратилась она с принужденной улыбкой к гостям, проходя через столовую в свою спальню.
Здесь Лизавета Михайловна подошла к кровати, припала горячим лицом к подушкам и с минуту оставалась в таком положении; потом, несколько успокоившись, она осторожно заперла на ключ дверь, которая вела из спальни в залу, положила ключ себе в карман, постояла еще немного на месте совершенно неподвижно, с тупым испугом уставив глаза на эту запертую дверь, и медленной, неслышной походкой вернулась к гостям.
— Какое у вас расстроенное лицо! — с участием обратилась к ней Христина Казимировна.
У Прозоровой при этом замечании так и покатились слезы градом.
— Я ужасно нервная… — сказала она, вся покраснев и торопливо поднося платок к заплаканным глазам.
У Светлова чуть-чуть шевельнулись брови.
— Вот потому-то и должны вы беречь себя, наша милая хозяйка… — заметил он ей тем ласковым ободряющим голосом, от которого она всегда как будто оживала.