— Экую, брат, какую ты чушь… чушь несешь!
Александр Васильич, в свою очередь, снова обернулся к Прозорову.
— Во-первых, вы не правы, — сказал он ему, слегка покраснев, — Григорий Дементьич отвечает совершенно верно, во-вторых… я не могу допустить, чтобы постороннее лицо вмешивалось в урок, и потому еще раз попрошу вас… не мешать нам.
— Отец-то… отец-то постороннее лицо?! Вот тебе раз! — как-то смешно поклонился и развел руками Дементий Алексеич. — От первого человека, батюшка, слышу.
— Во время урока, кроме учителя и учеников, каждый считается посторонним; если бы вы потрудились зайти когда-нибудь в один из классов гимназии, в часы занятий, и стали бы вмешиваться в урок, — вам сказали бы то же самое, — вразумительно пояснил Светлов.
— Да… ну… ну, там гимназия — то совсем другое дело; там, батюшка, правительство, а… а… а здесь я плачу деньги! Вот… вот какое мое мнение! — с азартом возразил Прозоров, ткнув себя пальцем в грудь и стремительно соскочив со стула.
Светлов, в свою очередь, спокойно поднялся с места.
— Извините, — сказал он холодно и резко, — я не заключал с вами никаких условий, и мне нет ни малейшего дела до ваших мнений.
Прозорова, следившая, по обыкновению, за уроком из соседней комнаты, вошла в это время в залу.
— Вы сами видите, Лизавета Михайловна, — с достоинством обратился к ней Александр Васильич, — что при настоящих условиях я не могу добросовестно исполнять у вас своей обязанности, и так как мне кажется, что эти условия не изменятся и вперед, то не найдете ли вы более удобным — присылать детей ко мне на дом?..